Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Маленькая, потайная часть меня дает трещину. Та часть, что всё еще хранит невозможные мечты. Она заполняет вены светом, безрассудным желанием взять то, что он предлагает.

Так и делаю. Продолжаю проходиться пальцами сквозь кроющие перья. Эвандер запрокидывает голову со стоном, крылья становятся расслабленными и податливыми, пока я исследую.

— Это привилегия, предназначенная только для Избранных, — его слова обнажены. — Тех, кого приглашаем разделить связь души. Взаимную, постоянную Метку. Такую, какой ни один человек не разделял с богом на моей памяти.

Медленно, так медленно Эвандер извлекает клинок из сапога и вкладывает рукоять мне в ладонь. Металл теплый от его кожи, а перекрестье инкрустировано гравировкой — волк с оскаленными в рыке зубами, увитый пламенем. Его знак.

— Ты заслуживаешь выбора, — он кладет свою ладонь поверх моей и мягко сгибает пальцы вокруг кинжала. — Перед тобой два пути, и я прошу выбрать. Вырежи свою метку на моей коже. Верни себе каждую крупицу воли, украденную у тебя, и возьми меня взамен. Будь моей равной и иди со мной бок о бок всю вечность, — он выпускает вздох и собирается с духом. — Или отсеки меня прямо здесь, прямо сейчас, и я клянусь тебе, что никогда больше не обременю тебя моими неудобными чувствами. Достаточно будет одного слова, и это будет последнее, что произойдет между нами.

Я смотрю на него сверху вниз — на этого Бога, коленопреклоненного в мольбе передо мной. Предлагающего крылья моим прикосновениям после всего, что он рассказал у древа скорби. Предлагающего вечность.

Его глаза встречают мои, и он шепчет:

— Можно мне быть твоим?

Это чересчур. Мысли запутываются в водовороте из «хочу» и «нельзя» и «пожалуйста, пожалуйста, позволь мне получить это. Позволь сохранить его».

Всегда думала о богах как о мраморе. Неизменных и неуязвимых, с сердцами, закрытыми для всего, кроме завоевания и подчинения тех, кто мал и слаб. Но Эвандер не требует, чтобы я усмирила себя, приняв какую-то удобную форму, чтобы все мои неловкие куски были отшлифованы и подогнаны. Он встречает дикую тварь за моими ребрами своим собственным оскалом и называет это прелестным. Называет всё это правильным.

— Ты думаешь очень громко, — голос Эвандера наполнен тихой, тихой тоской. — Поговори со мной, врагиня.

Медленно опускаюсь на землю. Пока мы не оказываемся стоящими на коленях лицом к лицу, достаточно близко, чтобы обмениваться дыханием.

— Расскажи, что происходит в твоей голове, — говорит он, на этот раз тише. Почти робко, словно готовится к удару. Закаляя себя против отказа.

— Думаю, — ты, должно быть, спятил, — говорю я. Ладонь сжимается на рукояти его клинка. — Потому что мне нужно, чтобы ты был совершенно уверен, что хочешь привязать меня к себе на вечность.

Что-то вспыхивает в его чертах — нетерпение, голод и отчаяние.

— Бриони…

— Дай мне закончить. Пожалуйста, — заставляю себя выдержать его взгляд. Позволить увидеть всю тоску. Всю боль. — Я должна дать тебе шанс передумать. Потому что обратного пути не будет, и не думаю, что пережила бы это, если бы почувствовала твое сожаление через связь души. Знать, что стала худшей ошибкой, которую ты когда-либо совершал. Ничего не знаю о соединении души с богами, но я не такая, как ты. Всего лишь…

— Человек. Я знаю. Мне плевать.

— Никогда не смогу летать с тобой, Волк.

— Тогда падай со мной, — выражение его лица смягчается. — Я тоже ничего не знаю о такой связи, но, если она хоть сколько-то похожа на связь двух богов, ты разделишь мой срок жизни. Этого достаточно.

Часто моргаю, борясь с внезапным жжением в глазах.

— Пожалуйста, будь уверен.

С его губ срывается низкий звук. Затем рот накрывает мой — мягко и обжигающе одновременно. Его поцелуй — как прошептанное признание. Обет, выдохнутый в мою кожу, когда он прижимается своим лбом к моему.

— Никогда не был ни в чем так уверен за всё мое очень долгое существование, — его большие пальцы гладят мои скулы, ловя слезы, что срываются с глаз. — Во мне нет части, которая не жаждет тебя, нет части, которая уже не является безнадежно, глупо твоей. Мысль о прикосновении к кому-то, кроме тебя, заставляет хотеть разорвать мир на части. Ты для меня — всё, врагиня. Всегда только ты.

Сглатываю внезапно образовавшийся от эмоций ком в горле.

— Но у меня нет божественного знака. Я не…

— Тогда оставь любой знак, какой захочешь. Врежь его в мою плоть, вырежь на костях — мне, блядь, плевать. Просто сделай меня своим так же, как я хочу сделать тебя моей.

Сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Дрожащими пальцами прижимаю лезвие кинжала к груди Эвандера над грудной мышцей. Плоть расходится под сталью, и я вырезаю зазубренные линии, что означают мое Притязание.

Восьмиконечную звезду — символ первой звезды, что зажглась в небе в миг моего рождения.

Опускаю клинок.

— Что дальше?

— Я попробую твою кровь и открою тебе свою силу. Реши, где хочешь, чтобы был мой рот.

А где бы не хотела?

Сбрасываю плащ и стягиваю рубашку. Прохладный воздух касается обнаженного торса, но я почти не чувствую холода. Снова схватив кинжал, выбираю место чуть ниже ключицы и делаю неглубокий надрез, прежде чем успеваю засомневаться.

Эвандер издает низкий звук. Затем бросается вперед, ладони хватают мои бедра, а рот припадает к порезу. Удовольствие от этой боли пронзает все тело, — от скользкой тяги его языка. Запускаю руку в его волосы, а он продолжает, постанывая у кожи. Его сила пульсирует в моих венах, пока Метка начинает закрепляться.

— Твоя очередь, — говорит он.

Он подносит мое запястье к своим губам и оставляет невесомый, как перышко, поцелуй к бешеному стуку пульса, и еще больше силы вливается в меня. Она собирается под кожей, пока новая метка не обретает форму поверх того места, где раньше была метка Алексиоса. Светящееся золото окаймляет мою плоть нежной филигранью.

Восемь прелестных лучей проступают на запястье золочеными чернилами — более изысканный близнец того знака, что я вырезала на нем.

— А теперь укуси меня, — приказывает Эвандер, открывая горло. — Не будь нежной.

Зубы впиваются в туго свитый мускул его шеи, и я кусаю до тех пор, пока он не содрогается напротив. Пока медный привкус его крови не разливается по языку — горячий и сладкий.

Ничто никогда не было настолько святым. Так порочно.

Он запускает руки в мои волосы и запрокидывает голову, прижимаясь губами к моим и целуя глубоко. Преследуя вкус самого себя. Нас.

Я потеряна в этом, в нем.