Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Алексиос врезается в баррикады моего разума.

Слушай меня очень внимательно. Если хоть кто-то из моих Отмеченных еще умрет, если ты хоть взглянешь неправильно на любой из моих оставшихся Якорей, расплавлю серое вещество в твоем черепе и заставлю тебя слизать его с пола.

Мир мерцает по краям, кровь стекает по губе. Инстинкт визжит подчиниться, упасть на колени, но ни одна сила в этом мире не может поставить меня на колени, кроме нее.

Хватаю ближайшего солдата.

— Где. Она.

Невнятный вой — его единственный ответ.

Неправильный ответ, дрожащая ты крохотная пизда.

Сворачиваю ему шею и бросаю труп, перешагивая через дюжину тел, пока направляюсь к дворцовым ступеням. Прекрасная резня — только для нее.

Моя Девалиант всегда заслуживала приятных вещей.

— Хватит.

Резко вскидываю голову. Идрис Девалиант стоит на вершине лестницы в своих императорских красных одеяниях, губа кривится, пока он разглядывает меня, — презрение правителя, глядящего сверху вниз на насекомое. Но именно фигура на коленях перед ним, выбивает воздух из моих легких.

Бриони.

Ее руки связаны за спиной, нож Идриса приставлен к ее горлу. На ее лице и в волосах кровь, она пропитывает изодранную ткань рубашки. Должно быть, она устроила чертовски хороший бой.

Вот это моя девочка.

Нет боли, которую я бы не вынес ради нее. Нет ужаса, который бы не обрушил на врагов, пока барды не запоют о Волке и его Избранной тысячу лет.

Идрис подтаскивает мою Девалиант ближе, пока спускается.

— Мне следовало догадаться, что она выползет из могилы и заставит одного из псов Божественного Властелина присоединиться к ее делу.

Я ухмыляюсь.

— Что могу сказать? У твоей племянницы отменный вкус на чудовищ. Отдай ее мне.

Его хватка крепнет, лезвие делает неглубокий порез вдоль ее горла. За это он заплатит. Я единственный, кому позволено заставлять ее истекать кровью.

— Вечный хочет отправить ее на костер, — говорит он. — Когда Алексиос отозвал свою Метку, она стала никем. Бесполезной.

— Ты так думаешь?

Краем глаза улавливаю движение — один из немногих выживших стражников, слишком глупый, чтобы притвориться мертвым, решил воспользоваться тем, что отвлекся, и подобраться ближе. Дергаю запястьем, останавливая его на середине шага невидимой привязью.

— Она не бесполезна для меня, — тихо говорю. — А теперь ты взял и порезал ее. Это моя привилегия.

Сжимаю кулак.

Крик стражника наполняет внутренний двор, вздымаясь во что-то почти музыкальное, прежде чем оборваться. Через секунды от него не остается ничего, кроме пепла, кружащегося в воздухе.

Другой стражник бросается бежать, но я выпускаю свою силу и сжимаю. Звук дробящихся ребер похож на хруст растопки. Его тело оседает на землю.

— Забавный факт об анатомии, — говорю, возвращая внимание к Идрису. — Неважно, Бог или человек: если сжать под углом тридцать пять градусов, можно превратить легкие в кашу внутри грудной полости. Выучил это на последнем мудаке, который был достаточно глуп, чтобы трогать мою женщину, будто она ничего не значит. И знаешь, в самом конце был один потрясающий момент — неповторимый взвизг. Он на самом деле попытался засосать свои собственные разжиженные органы обратно в дыхательное горло, когда я вырвал ему сердце, — переступаю через тело. — Почти разочаровывающе, — он так быстро умер. Но когда дело касается моей женщины, от моей обычной сдержанности не остается и следа.

Идрис бледнеет.

— Блядь, ты правда хочешь ее, да?

— Да, я хочу ее, — бросаю взгляд туда, где он держит Бриони. — И вырежу каждого ублюдка, который когда-либо трогал ее.

Его лицо стало пепельным и блестит от испарины. Хорошо. Пусть почувствует тяжесть своей ошибки, вес моего безраздельного внимания — тысяча лет безжалостного насилия и нечестивых аппетитов, заточенных до свирепого острия.

— Ты не можешь причинить мне боль, — он тяжело сглатывает. — Я — Якорь.

Качаю головой, цокая языком.

— Ты всё еще держишь руки на том, что принадлежит мне.

Император издает панический звук и немедленно отпускает ее.

— Так забирай ее. Поставь на нее Метку. Мне плевать.

— Мне не плевать, — говорю, всё еще ухмыляясь. — И здесь важна не моя метка. А ее.

Сила выстреливает, вырывая клинок из хватки Идриса и обвивается вокруг горла. Оружие с лязгом падает на землю. Он давится, пальцы бесполезно скребут по фантомной удавке, затянутой вокруг шеи.

Смотрю на Бриони и надеюсь, что она видит всё, что я чувствую к ней, — любовь и ту преданность, которая уничтожила бы миры.

Еще одно щупальце силы разрывает оковы, связывающие ее запястья.

— Действуй, свирепая девочка. Давай узнаем, как прелестно ты можешь заставить его кричать для нас.

Улыбка, которую она дарит, почти ставит меня на колени.

Затем Бриони вбивает локоть в живот Идриса. Она выхватывает клинок, вонзает его по самую рукоять в бедро дяди и вырывает его.

Идрис кричит. Этот вопль высок и пронзителен — крик труса. Прекрасная, славная ария, специально для нее. Устраиваюсь поудобнее и наблюдаю, как она его уничтожает.

— Это, — произносит Бриони, — за Дуэхавн, — она погружает нож в живот. — Это за то, что ты растягивал мою смерть так долго, как только мог.

Она выдергивает лезвие и вонзает его в грудь Идриса, падая на землю вместе с ним. Его хныканье почти прелестно. Будь я проклят, мог бы смотреть на это весь день.

— А это? — еще один брутальный удар. — Это за то, что оставил меня умирать там одну, как будто я была ничем.

Всегда знал, что если когда-нибудь возьму Избранную, она должна быть кем-то свирепым. Моя мать говорила, что никто другой мне не подошел бы. Эта женщина? Яростное, великолепное создание, забрызганное кровью и вершащее свою месть? Она для меня — всё. Будь она религией, я бы молился ей.

Бриони рывком задирает голову Идриса. Хочу сочинить музыку под звук его безвоздушного воя.

— Посмотри на меня, — ее голос — темный, скрежещущий шепот, когда она приставляет кинжал под его подбородок. — Хочу, чтобы мое лицо было последним, что увидишь перед тем, как Пустота заберет тебя. И я хочу, чтобы помнил: эта смерть лучше, чем та, которую ты дал мне.

Затем она вгоняет лезвие в его яремную вену.

Ладони Идриса слабо скребут по горлу. Звук того, как он давится клинком, заполняет внутренний двор. Бриони не сводит с него глаз, ни на миг не отводя взгляда, — просто смотрит, как он издает последний дребезжащий вздох.

Затем она поднимается на ноги, запрокинув голову, грудь вздымается. Портрет мщения. Выживания. И за всё время моего существования никогда не видел