Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Но он — всего лишь Бог, чинящий свою любимую игрушку для траха.

— Быстро и безлично, — выдавливаю я.

И в один миг тепло, прокравшееся в его черты, исчезает, сменяясь холодной, непроницаемой маской Волка.

— Хорошо.

Опускаюсь на его бедра и готовлюсь к натиску.

Его магия погружается, выискивая все ушибы с безошибочной точностью. Но она отрывистая, машинальная — безликое исцеление, лишенное нежности. Вошла, вышла — и готово.

Пространство между нашими телами становится океаном отчуждения. Простором, где хрупкие, невозможные вещи сворачиваются в себя и тихо увядают.

Но я всегда знала, чем закончится эта история: кровью и разрушением. Думала, что была осторожна. Укрепила осыпающиеся стены глупого, упрямого сердца. Заделала все трещины и заколотила прогнившие двери. Что не позволю Волку прорыть туннель сквозь броню и поселиться в руинах.

Я просчиталась. Позволила проскользнуть мимо защиты и зарыться туда, где хрупкие девушки хранят свои мечты и нежные надежды.

Потому что упала в омут чувств к прекрасному оружию, предназначенному вонзиться в мою спину.

Всё это было игрой, в которой она думала, что может победить.

Вздрагиваю от воспоминания о словах Эвандера. Потому что простила его у древа скорби, но боль всё еще жалит. Интересно, на что похоже безумие. Желать чего-то так отчаянно, даже понимая во всех подробностях, какую форму примет конец.

И всё равно желать, по глупости.

Когда сила Эвандера заканчивает сращивать меня и отступает, срываюсь с его колен.

— Спасибо, что подыграл в Хеллевиге. Что обнимал меня и сделал всё убедительным. Знаю, это было для того, чтобы успокоить Теодору, но я… привожу в исполнение твою часть сделки. Ты обещал фору, и я намерена ее использовать.

Чтобы поваляться в жалости к себе и подготовиться к разбитому сердцу.

Разворачиваюсь, гравий хрустит под сапогами. Взгляд уже ищет извилистую оленью тропу, — прочь из рощи. Не знаю, куда иду, и мне плевать. Лишь бы подальше.

Но голос Эвандера резко останавливает меня.

— Я не подыгрывал.

Мир замирает, как в той заряженной тишине перед бурей. Сердце бьется о ребра.

— Ничего из того, что сказал или сделал в Хеллевиге, не было ради твоей сестры, — его голос теперь стал тише, почти… нерешительный. Словно он пробует форму своего признания. — Обнимал тебя, потому что нужно было касаться. Потому что сходил с ума после того, как ты ушла, — неровный выдох покидает его. — Розы моей матери мертвы. Взяли и зачахли. Потому что мир знает, а я сам был слишком труслив, чтобы признаться.

Нет.

Он не имеет права делать это после того, как разбил меня на столько осколков. Не имеет права крушить то, что осталось. Пошел он.

— Я слышала тебя той ночью, — говорю, сохраняя ровный тон, — с твоим братом. Ты предельно ясно высказался насчет того, чем я для тебя являюсь, — бросаю на него взгляд через плечо, пальцы сжимаются. Контроль, Бриони. — Так что можешь оставить свои игры с разумом. Я не буду бороться с тобой в конце. Позволю забрать свою месть настолько чисто, насколько возможно, но прошу тебя не делать всё еще больнее. Если заставила тебя почувствовать хоть каплю сострадания, дай хотя бы это.

Никогда прежде не видела столько опустошения на его лице.

— Алексиос спускает Бастьена с поводка на несколько часов каждое столетие, — тихо говорит он. — Не смог бы ничего с ним сделать при его полной силе, чтобы помешать ему убить тебя. Поэтому должен был стать тем, кого моему брату нужно было увидеть. Я должен был… — его челюсть напрягается. — Должен был солгать нам обоим.

Боль в груди превращается в жестокий спазм.

— Почему ты это делаешь? Очередная игра? Последний проворот ножа?

Он сокращает расстояние между нами, зажимая меня в клетку у ствола дерева.

— Если это очередная игра, то я признаю поражение. Говорю, — ты выиграла, — его голова наклоняется, губы задевают мою щеку. — Врагиня. Я говорю тебе, что пал — жалко и глупо — я влюблен в…

— Прекрати. Пожалуйста, не надо, — не могу дышать из-за давления в горле. Зажмуриваюсь, борясь за равновесие.

Но Эвандер касается моей челюсти, и его прикосновение невыносимо нежно. Словно я драгоценна. Лелеема.

— Посмотри на меня.

— Ишках. Не могу, — горячие слезы текут по щекам.

Пожалуйста, прекрати.

Судорожно ищу крупицы самообладания, но распадаюсь, расхожусь по швам, и если не уйду от него…

— Только в этот раз я не подчиняюсь этому слову, — говорит Эвандер, вытирая мои слезы. — Потому что когда Алексиос придет за мной — а он придет, — мне нужно, чтобы ты была неприкасаема. Чтобы принадлежала мне настолько полно, что даже другой Вечный не сможет это оспорить, — он напрягается, будто готовясь к удару. — Я импульсивен. Жесток. Эгоистичен до самого, блядь, мозга костей. Но я люблю тебя, хаотичная, безрассудная девчонка. Люблю, и потерять тебя — значит сломать меня. Так позволь мне поставить на тебя Метку.

И вот он — смертельный удар. Будто он взломал мои ребра и сжал сердце в кулаке.

Потому что это намного хуже, чем если бы он меня презирал.

— Метка — не любовь, — толкаю его в грудь. — Это право собственности.

Что-то сложное пробегает по лицу Эвандера. Всё обнаженное, жалкое желание выставлено напоказ.

— Слушай меня очень внимательно, невозможное создание. Я бы никогда не потребовал твоего подчинения или капитуляции…

Фыркаю, выгибая бровь.

— …за пределами взаимно приятных голых сценариев, — поправляется он. — Но я не об этом прошу. Предлагаю всего себя. Каждый искалеченный, недостойный кусок. Всё это — твое.

Он отступает, чтобы отстегнуть рубашку между крыльев, и сбрасывает одежду. Его кожа сияет в свете, мускулы перекатываются.

А затем — движением, которое крадет воздух из моих легких, — он опускается на колени.

Мое сердцебиение учащается.

— Что ты делаешь?

— Доказываю свою правоту. Ты хоть представляешь, что значит для Бога — встать на колени? Простереться ниц? Позволить кому-то коснуться крыльев?

Медленно он берет мою ладонь и направляет ее к своему крылу. Грудь сжимается, когда я скольжу пальцами по мягкой дуге, поражаясь тому, как перья перекладываются обратно. Столько чувств распирает грудь — они слишком велики, чтобы тело могло вместить их все.

Ресницы Эвандера смыкаются, по телу прокатывается дрожь. Слабый стон поднимается в горле, этот звук тянет за что-то в моем животе.

— Самый глубокий жест покорности, который мы можем предложить, — хрипло произносит он, пока я поглаживаю перья. — Обнажить крылья — как открыть горло. Отдать всё, что есть, тому единственному человеку в обоих мирах, кого считаем