Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Протягиваю руку, сила всё еще потрескивает на моей коже.

— Привет, врагиня.

Ее хватка крепнет на рукояти кинжала, и, черти меня дери, если это не заставляет хотеть лечь у ее ног и умолять разрезать меня на куски. Скорми мне мое собственное сердце, Девалиант. Почему нет? Она и так им владеет.

— Ты рано, — низко произносит она.

— Амара пришла ко мне.

Ее глаза впиваются в мои, и на одно сокрушительное мгновение тону в обвинении, в обнаженном предательстве.

— Я бы справилась. Мы договорились на три дня…

— Я знаю. Знаю, просто… — сглатываю. — Позволь мне обнять тебя. Будь моей прямо сейчас.

Что-то в ней раскручивается от этих слов — едва уловимое освобождение от напряжения в плечах. Она роняет нож и позволяет притянуть ближе.

— Эвандер, — произносит она так тихо, что это едва больше, чем выдох напротив моей груди.

Люблю то, как мое имя звучит в ее устах. Она лепит его, как молитву. Хочу слышать, как она произносит его всеми возможными способами — выдохнутым в мою кожу, когда солнце встает поутру и когда стонет его в оргазме. Хочу слышать, как она произносит его каждый, черт возьми, день моей вечности, если пожелает взять мою избитую и сломанную душу и позволит привязать ее к своей.

Я хочу сохранить ее.

Мы остаемся так на мгновение — просто дыша. Существуя. Пальцы зарываются в волосах, пока втягиваю ее запах глубоко в легкие. Я бы держал ее вечно, если бы мог.

— Бри?

Бриони отстраняется от меня. Оборачиваюсь и вижу, как Теодора Девалиант, шатаясь, спускается по дворцовым ступеням и идет через резню. Она избита, лицо покрыто синяками, один глаз заплыл. К ее чести, выражение лица остается нейтральным, даже в окружении бойни. Похоже, старшая сестра Девалиант видела немало смертей и прежде.

— Тео, — произносит Бриони. — Стража?

— Те, что остались со мной, либо сбежали, либо мертвы, — она бросает на меня суровый взгляд. — Волк. Отдам тебе должное за безупречный выбор времени.

И больше ничего, мудак, — говорит этот взгляд.

Обычно не задерживаюсь после того, как доставляю письма Бриони ее сестре, но за последние пять недель начал ценить непоколебимую способность Теодоры Девалиант смотреть на меня так, будто собирается вручить приз за посредственность.

Бриони легонько бьет меня по руке.

— Иди исцели мою сестру.

— Я бы сказал тебе попросить вежливо, но вижу, что ты в настроении командира, — подхожу к Теодоре и поднимаю руку. — Позволишь?

Она коротко кивает.

Приложив ладонь к ее щеке, вытягиваю свою силу, чтобы залечить все порезы и царапины. Синяки на ребрах, ссадины на костяшках, заплывший глаз.

— Вижу, ты не утратил склонности к драматичным появлениям, — говорит она.

— Прошу прощения за беспорядок, но с твоим дядей произошел несчастный случай. Упал на клинок. Многократно. После того как угрожал тому, что принадлежит мне.

Теодора обводит взглядом двор.

— Улучшение для каменной кладки, я уверена.

Держу силу как можно более грубой для целителя, без тех тянущихся, возбуждающих язычков тепла, которыми дразню Бриони и заставляю ее гоняться за моими прикосновениями.

Когда Теодора полностью исцелена, возвращаюсь к своей Девалиант и притягиваю ее к себе.

— Спасибо, — говорит Теодора. Замечаю наклон ее головы, пока она буквально вбирает мою собственническую хватку на сестре. Ее внимание возвращается к Бриони. — Ну?

Моя Девалиант напрягается.

— Что — «ну»?

— Это правда? — мягко настаивает Теодора. Нежно. — То, что он сказал. Ты — его?

Я готовлюсь к ее ответу. Потому что налажал у древа скорби и сказал то, что не могу забрать обратно. Манипулировал ею, резал, ранил. И не заслуживаю ее.

Но она просто говорит, очень тихо:

— Я — его.

И это…

Блядь.

Думаю, мог бы жить, умереть и воскреснуть в промежутке между этими словами. Думаю, мог бы создавать религии из того, как ее губы лепят эти два слова.

Теодора лишь кивает.

— Ценю помощь, Волк, но это создает новый набор политических головных болей…

Шип агонии пронзает череп. Тихо стону сквозь зубы — не смогу сдерживать Алексиоса.

Выражение лица принцессы обостряется.

— Уходи, — говорит она. — Разберусь здесь. Если моя сестра получит от тебя хоть царапину, прорвусь в ваш мир и разорву тебя сама. Ясно?

Киваю.

— Я защищаю то, что мое. Даю слово.

Затем, поскольку, в конце концов, любезный гость, простираю свою силу через двор в поисках мертвых. Магия мерцает вниз по вытянутой руке, и каждое тело, усеивающее двор — кроме Идриса, — вспыхивает бело-золотым пламенем, испепеляясь до костей в считанные мгновения, пока не остается лишь пепел.

— Прощальный дар, — говорю Теодоре. — Чтобы свести беспорядок к минимуму. Оставил тебе этого мудака для костра.

Тяжелый взгляд, которым она меня одаривает, мог бы сдирать краску.

— Всё равно беспорядок. Который мне придется разгребать, пока ты улетишь в закат, — она зажимает переносицу. — Просто уходи, Волк. Сделай так, чтобы Бриони была в безопасности.

Эвандер закладывает вираж и начинает медленный, кружащий спуск примерно в часе лета от Хеллевига. Земля стремительно надвигается, превращаясь в небольшую прогалину, укрытую в лесу. Он приземляется жестко, удар сотрясает до костей.

— В следующий раз можно чуть помягче? — бормочу, выпутываясь из его хватки. — Пока ты не вытряс из меня все кости прямо сквозь…

Слова умирают на губах, стоит обернуться. Его лицо исчерчено кровью, сочащейся из глаз, носа и ушей.

— Ты истекаешь кровью, — выдыхаю, потянувшись к нему.

Эвандер перехватывает мое запястье.

— Выглядит хуже, чем есть на самом деле.

Он лжет. Нужно серьезное повреждение, чтобы заставить Вечного истекать кровью вот так.

— Ты умираешь? Будь честен.

Из него вырывается безрадостный смешок.

— Нет. Получаю урок послушания.

Мои брови сходятся вместе.

— Алексиос не очень-то хорошо принимает твой бунт, да?

— О, он в восторге. Мои органы сейчас разжижаются в знак торжества, — с гримасой боли Эвандер опускается на ближайший камень, крылья оседают вокруг него. — Итак, — он похлопывает по своему бедру. — Ты ранена, и я бы хотел собрать мою любимую смертную обратно, пока еще в сознании.

Мою любимую смертную. Почти готова презрительно усмехнуться ему в лицо, вспоминая его слова, обращенные к брату.

Ну да. Уверена, была самой занимательной игрушкой, что попадалась ему за многие века. Определенно единственной, кто никогда не мирился с его дерьмом.

Окидываю его бесстрастным взглядом.

— Не хочу, чтобы ты исцелял меня. Только не в таком состоянии.

— У меня было несколько столетий, чтобы научиться отключать боль, когда Алексиос дергает поводок. Тащи сюда свою задницу.

Мои ногти впиваются в ладони. Почти физическая боль — потребность заползти к нему