Волк и корона крови - Элизабет Мэй

— Придумаем, как освободить бедолаг, как только окажешься в безопасности. Сколько их?

— Пара десятков стражников. Кое-кто из прислуги. Люди Идриса убили Каса, — последние слова звучат тихо. Теодора любила своего охранника, и не только как любовника. Она прочищает горло и берет себя в руки. — Какой путь отступления?

— Старые военные туннели, — говорю я. — Там ждет подруга, которая унесет тебя в безопасное место.

Она вскидывает голову.

— А ты где будешь всё это время?

— Останусь, чтобы разобраться с Идрисом.

— Ни за что, — она хватает пальто и натягивает его взволнованными движениями. — Либо мы уходим вместе, либо никак.

— Амара может унести только кого-то одного, и кому-то нужно занять дядю. У нас с ним незаконченное дело. Хватит спорить. Идем.

Приоткрываю дверь и выглядываю в коридор, напряженно вслушиваясь. Тело стражника лежит там, где я его оставила, кровь темной липкой лужей впитывается в ковер. Выскальзываю в коридор, Теодора бесшумно следует за мной.

Она бросает взгляд на труп, но ничего не говорит. Всегда практичная, моя сестра.

Веду, держась теней. Двое стражников огибают угол, погруженные в разговор. Их смех разносится эхом. Бросаю панический взгляд через плечо, но уже слишком поздно отступать, и единственное укрытие — это…

Вот.

Хватаю Теодору за руку и затаскиваю в тесный альков. Панические вздохи сестры вторят моим.

Пожалуйста, пройдите мимо. Хоть раз в ваших жалких жизнях — просто пройдите мимо. Пожалуйста.

Но, разумеется, они не проходят.

Один из них замечает тело, распростертое перед дверью сестры, и ругается, выхватывая меч. Второй следует его примеру и переходит в защитную стойку, пока они продвигаются по коридору.

— Когда скажу бежать — ты бежишь, — шепчу Теодоре. — Поняла?

Она кивает.

Вырываюсь из алькова. Первый удар рассекает вытянутую руку с мечом ближайшего стражника. Он визжит и отшатывается, оружие с лязгом падает на пол. Я бью снова — прямо в горло.

Меч второго стражника обрушивается темной дугой. Подныриваю под замах, проскальзываю вперед и вонзаю кинжал в подмышку. Кровь хлещет по костяшкам, когда я вырываю нож. Он оседает на пол.

Даю знак Тео бежать.

Она проносится мимо меня к лестнице. Мы на полпути вниз, когда сверху доносятся крики, грохот сапог и затем — оглушительный звон колокола.

Тревога.

Ужас взрывается в груди. Хватаю Теодору за локоть и тащу ее вперед, но мы недостаточно быстры. Трое стражников вываливаются из-за угла впереди.

Заталкиваю сестру за спину.

— Не жди меня. Добирайся до туннелей сейчас же.

Затем бросаюсь на стражников.

Уроки Амары берут верх и ведут мои шаги. Движения экономны и точны. Каждый удар нацелен убить. Пригибаюсь и вращаюсь, кинжалы сверкают, бросаясь к открытым глоткам и рассекая артерии. Недостаток грубой силы возмещаю скоростью и свирепостью. Ничего не существует за пределами грохота пульса и жара мышц. Есть только танец, смертоносная поэзия движения.

Один стражник падает. Второй отшатывается, зажимая рану в боку. Третьему удается отступить из пределов досягаемости.

Теодора вскрикивает за моей спиной. Разворачиваюсь и вижу Идриса с ножом у ее горла.

Его взгляд скользит по мне.

— Ну, — произносит он. — Никак моя племянница, вернувшаяся с того света, — он дергает подбородком в мою сторону. — Брось нож, или я пущу ей кровь.

Сжимаю челюсть и изучаю его хватку на оружии. Если буду достаточно быстра…

Идрис вжимает лезвие сильнее, оставляя неглубокий порез. Теодора каменеет.

— Брось его, Бриони.

Мое оружие с лязгом падает на пол.

— Хорошо. И те, что в рукавах, тоже.

Сцепив зубы, сбрасываю клинок за клинком. Все кинжалы, что заработала у Эвандера во время нашей игры. Оставшийся стражник бросается вперед, чтобы заломить руки за спину, и в коридор вливается подкрепление. Больше мечей, чем могу сосчитать, нацелены в мою сторону.

— Приказы, Ваше Величество? — спрашивает стражник у меня за спиной.

— Отведите их обратно в покои Теодоры. Хочу, чтобы на дверях стояли все до единого, пока не отдам приказ. И подготовьте погребальный костер, — говорит Идрис. Его взгляд скользит к моей сестре. — Тебе стоит радоваться, Тео. У нас наконец-то появилось тело для костра.

Розы мертвы.

Не умирают. Не вянут.

Они мертвы.

Все до единой, зачахли меньше чем за день, некогда полные жизни лепестки теперь ломкие и черные.

В этом есть своя, жестокая поэзия. Бриони вдохнула жизнь в эти цветы, пестовала их, когда меня это не заботило. Подарила больше нежности за несколько дней, чем я сумел за столетия.

И теперь они исчезли — как и она.

— Блядь! — разворачиваюсь и вбиваю кулак в ближайшую стену.

Камень крошится. Пламя взрывается на крыльях, пока меряю шагами сад.

Сциллари всегда была стервой в своих посланиях, но раньше она действовала тоньше. Сотни лет позволяла мне вариться в собственном дерьме, прятаться в башне. Розы, что росли дикими и неукрощенными, были лишь маленькими напоминаниями.

Эй, мудак, помнишь, у тебя есть сила, которую ты растрачиваешь.

Такое я мог игнорировать.

Но сейчас? Она сделала это намеренно.

Сад не просто погиб. Его казнили. Личное «пошел ты» от самого мира — за то, что я позволил Бриони уйти и дал единственному человеку, заставившему меня почувствовать что-то настоящее за три столетия, ускользнуть сквозь пальцы.

Трахал ее так, будто мог вытравить из своего организма. Будто мог украсть достаточно, чтобы заполнить пустоту в груди, которую оставило горе. Хочу, чтобы она была выжжена на моих костях, вытатуирована под кожей. Хочу раскрасить ее горло пурпурным от укусов и оставить карту отпечатков пальцев, указывающих на все слабые места.

Здесь она вздрагивает. Здесь поет. Надави сюда, чтобы прокляла. Укуси сюда, чтобы услышать, как она молит.

Поставь на нее Метку. Сохрани. Испорти для любых прикосновений, кроме твоих.

Но если бы я это сделал, был бы еще бо́льшим эгоистичным куском дерьма, чем уже есть. То, что сделал с ней, нельзя назвать иначе как осквернением. Требовать частицы ее — всю целиком, — пока она не оказывается вытесанной до формы моего желания, — не было добротой. Это воровство.

Те истории не упоминают, насколько ты тащишься от того, что трахаешь мозги женщинам, которых поимел.

Да, она бросила один взгляд на зазубренное, уродливое сплетение моей одержимости и узнала в нем ту чудовищность, которой оно и является.

Отлично сработано, Девалиант. Высший балл за проницательность, сладкая.

Таков путь богов и чудовищ, не так ли? Мы не любим — мы пожираем. Завоевываем и копим, пока ничего не остается. Не можем сделать зубы нежнее или затупить