Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Она одобрительно хмыкает.

— Неплохой план. Но хочу заметить, ты не спешишь втягивать Волка в эту миссию.

— Потому что я и не собираюсь.

— Что, боишься, он налетит и украдет твой шанс поиграть в доблестную спасительницу?

— Он ясно дал понять, что я свободна идти, когда пожелаю. Выторговала условия, когда согласилась остаться здесь, — провожу рукой по волосам. — Клинок знает, что я жива. Он дал Волку пять дней, чтобы покончить со мной, прежде чем сам закончит работу.

Рот Амары приоткрывается.

— Ты издеваешься.

— Боюсь, нет, — говорю с горьким смехом.

Какая-то сложная эмоция пробегает по ее лицу.

— Он всегда может поставить на тебя Метку, знаешь ли, — она произносит это мягко. Будто пытается подготовиться к удару.

И ох, вот оно — смехотворное предложение. Как будто Эвандер когда-либо снизойдет до того, чтобы поставить на меня Метку. Единственный раз, когда он упоминал это, — когда пытался манипулировать мной.

Если ты лжешь мне, — шепчут в моих воспоминаниях слова Клинка, обращенные к Эвандеру, — если поставишь на нее Метку или, хуже, свяжешься с ней душой, я зароюсь пальцами в твою грудь и раздавлю предательское сердце в кулаке.

— Я расходный материал, помнишь? Его развлечение, — что-то сжимается в груди. — Волк не поставит на меня Метку. И я не хочу этого.

Поражена, что голос звучит ровно. Уверенно. Потому что даже сейчас, с яростью, кипящей в венах, и его предательством, — всё еще свежим — какой-то жалкий осколок меня болит от отвержения — от того, как легко он играл мной.

— Метка Вечного нерушима, — настаивает Амара. — Даже Алексиос не сможет прикоснуться к тебе, если Волк поставит ее тебе. Это самый древний, самый священный закон.

Качаю головой, и горло смыкается.

— Нет. Ему плевать на меня.

Я просто немного развлекаюсь. Не то чтобы я хотел оставить ее себе.

— Это неправда. Видела, как он смотрит на тебя…

— Как будто хочет меня трахнуть, — огрызаюсь я. Выпускаю дрожащий вдох. — Я примирилась с этим, — лгунья, — шепчет тихий, предательский голос. — И не стану привязывать себя к другому Богу.

Особенно не к нему, — не произношу вслух. Если бы он поставил на меня Метку, то почувствовал, как глубоко чувства вгрызлись в меня. Я бы не вынесла мучительной интимности обладания.

— Подожди меня здесь, — говорю Амаре. — Пойду соберу кое-какие вещи, и мы отправимся.

Она кивает, пытливо вглядываясь в мои глаза.

— Ладно.

Шагаю обратно в башню. Пока петляю по коридорам, разум отказывается успокаиваться.

С меня хватит. Больше не позволю себя использовать. Я покончила с его секретами, играми и манипуляциями. После всего он заслуживает того, чтобы разорвала его доспехи настежь.

Останавливаюсь у знакомой двери с обсидиановой печатью.

Его секрет. Та единственная черта, которую мне не положено пересекать. Сердце бьется о ребра, пока смотрю на знак, вырезанный в центре двери. Он пульсирует красным, как свежая рана.

Это как нельзя кстати — в каком-то порочном смысле — он проснется и найдет свою драгоценную дверь открытой. Одно последнее «пошел ты» богу, который разрушил меня.

Так что я поворачиваю ручку. Сила потрескивает на коже, когда переступаю порог.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь простыни, будит меня, — или, возможно, это тишина там, где должно быть сердцебиение Бриони.

Я так ошиблась. Когда сказала, что ты такой же, как Алексиос? Оказывается, ты на самом деле хуже.

Горжусь ею, честно говоря. Я мог бы привести оправдания насчет того, что лгал своему брату. Что лишь пытался убедить его в моей обычной порочности, хорошо задокументированной истории импульсивности и бессмертной скуки. Приукрасил бы это красивыми словами и заверениями, будто не планировал всё равно вонзить в нее нож.

Но я планирую, а значит она заслужила возможность кричать на меня и напоминать, какой я жадный ублюдок. И когда она заставила меня умолять об этом, тоже это заслужил. Острое напоминание о том, что, может, я и Бог, но настоящая власть здесь у нее.

Смотрю вверх на розы, тянущиеся по потолку, изучая пульсирующий, живой цвет цветков. Розы шептались о ней всю неделю. Их шипы тянутся к ней всякий раз, когда она проходит мимо, будто пытаясь поймать, удержать. Она нянчится с ними, как делала моя мать, и теперь Мир показывает мне, как он этим доволен.

Иди к ней, идиот.

Натягиваю свободные штаны, не утруждая себя рубашкой. Ее запах тянет меня по коридору, как невидимая цепь, но не ведет в ее комнату. Не туда, где ожидаю найти Бриони.

Дверь в конце коридора открыта, обсидиановая печать пульсирует красным на темном дереве.

Она не могла. Не посмела бы.

Но она посмела.

Врываюсь в покои, ударив дверь плечом, ослепленный яростью. Боль от старых ран, жестоко вытащенных на свет, невыносима.

Она стоит под извивающимся пологом древнего дерева этой комнаты. Черные ветви вздымаются на тридцать футов к купольному световому люку, покрытые листьями цвета запекшейся крови. Толстый ствол исчерчен глубокими бороздами от моего кинжала.

А вокруг дерева обвиваются розы. Взбираясь по стволу и каждой ветке, ползя по стенам. Я перестал входить сюда, когда они начали захватывать дерево, — красноречивое послание от Мира его избранному королю.

Это горе заставляет тебя иссыхать. Ты растрачиваешь свою силу.

Бриони поворачивается. Витраж над головой раскрашивает ее в оттенки фиалкового и кобальтового, играя бликами на опалесцирующей коже и серебристо-белых волосах. Выражение ее лица меняется — извинение и что-то более мягкое. Что-то, что цепляется за мое жалкое подобие сердца и скручивает, пока нутро не взрезает и единственным словом меж зубов не становится «пожалуйста».

— Ты не имела права, — рычу я. — Установил одно правило — одно проклятое правило в этой башне.

Она вздрагивает, но не отступает. Бегство было бы слишком легким, слишком простым для женщины, которая, кажется, полна решимости искать разрушения.

— Я знаю. Прости, мне не следовало… — она тяжело сглатывает. — Но зачем прятать это? Это… прекрасно. Я думала, что найду…

— Что? — рявкаю, подступая ближе. Мои босые ступни утопают в утрамбованной земле, которую собрал с руин Турпори. — Сохраненные трупы? Трофейную комнату, заполненную останками врагов? Какую-нибудь больную коллекцию, подтверждающую, какое я чудовище? — из груди выскребается смех. — Прости, что разрушаю твои иллюзии, Принцесса, но даже я не настолько предсказуем.

— Это не то, что я…

— Прибереги, — сила потрескивает под кожей. Она должна это чувствовать — статический заряд, укус едва сдерживаемой магии, — но Бриони не отступает. — Ты хотела увидеть самые темные части меня? Прекрасно. Позволь устроить экскурсию.

Провожу костяшками по изрытому стволу.