Волк и корона крови - Элизабет Мэй

— Скажи что-нибудь, — рычу я.

Но она не говорит. Вместо этого просто наклоняется вперед и медленно прижимается щекой к изгибу моего плеча.

Прекрати. Прекрати. Блядь, прекрати.

Не хочу этого от нее. Не хочу, чтобы она показывала мне все сломанные части себя и напоминала, что в другой жизни я мог бы любить ее так чертовски сильно, что истекал бы этим чувством.

Не повезло, Волк. Мы не всегда получаем то, что хотим.

Впиваюсь пальцами в ее затылок.

— Скажи, что ты ненавидишь меня.

Ее губы невыносимо мягки, когда касаются моей челюсти. Она остается безмолвной, просто прикасаясь ко мне. Приближаясь туда, где я всё еще чувствую свой запах на ней.

— Я могу это устроить, — говорю ей. — Мог бы заставить тебя ненавидеть меня так сильно, что ты выцарапаешь собственное сердце, только чтобы освободиться от меня, — тяжело дышу, борясь за контроль. Проигрывая. — Скажи это. Напомни, кто мы друг для друга.

Ее костяшки скользят по моей щеке. Губы приоткрываются на вздохе, и я пропал. Припечатываю свой рот к ее, заглатывая изумленный стон. Она открывается для меня, отчаянная. На вкус Бриони как дождь и разрушение. Как гибель миров.

— Ничего не изменилось, — дрожу, осознаю это. Трепещу напротив нее. — Мы просто трахаем друг друга. Вот и всё. Понимаешь? Это ничего не значит.

Она обвивает меня руками, грудь вздымается, пока она прижимает меня к себе.

— Всё хорошо, — шепчет она. — Эвандер. Всё хорошо.

Я не могу дышать. Не могу думать. Позволяю ей обнимать меня, будто она пытается удержать все расколотые куски моей души вместе.

— Позволь мне взять тебя, — говорю, хватаясь за ее одежду. Что я делаю? Что я делаю? — Забудь всё, что я сказал прежде. Просто позволь мне взять тебя снова.

— Ишках, — шепчет она в мои губы.

Замираю при этом слове, и меня так и тянет притвориться, что я его не слышал. Это ее черта на песке, но она уже стерла мои, с какой стати мне слушать? Она хочет меня, — чую запах в воздухе и на ней. Могу заставить ее уступить. Сделать Бриони бездумной.

Но затем она говорит снова, слова едва громче выдоха. Но они ощущаются, как нож в сердце.

— Я ухожу.

Слова падают, как камень в воду, расходясь кругами дальше и дальше. Потому что в них заключено так много невысказанного.

— Амара ждет, — продолжает она, будто не потрошит меня заживо. — После того как я ушла от тебя прошлой ночью, записала всё, что вспомнила в Целестисе о Росин, и оставила на своем столе. Это… это анаграмма. «Онрис» — слово, означающее «змей» на либрайском. Это символ Дома Девалиант, — она вытирает слезу. — Ты упоминал части с черного рынка при Амаре, так что это, вероятно, еще одна причина ненавидеть мою семью. Но ты заслуживаешь знать.

Моя грудь сжимается.

— Бриони, — выдыхаю я.

— Позволь сказать это. Я обязана тебе правдой перед уходом. Мое единственное «не обсуждается».

Она тянется к моей ладони. Берет ее в свои и медленно, так медленно закатывает рукав, открывая аккуратный ряд шрамов вдоль внутренней стороны руки.

— Ты спрашивал о них. Хочу, чтобы ты понял, что они значат, — она направляет мой палец к самой верхней отметине — зазубренной линии серебра. — Однажды говорила тебе, что после Пустоты всё кажется нереальным. Сплошной туман и помехи. Поэтому у меня есть ритуал.

Хмурюсь, не понимая. Ее улыбка ужасно нежна. Печальна так, что не могу этого вынести.

— Один, — тихо говорит она. — Дыши. Всегда первое, что делаю, когда просыпаюсь на том алтаре. Заставляю воздух входить и выходить из легких, пока не вспомню, как они работают.

Горло сжимается от спазма, когда приходит понимание. Когда куски встают на место, уродливые и ноющие.

— Два. Чувствуй, — еще один шрам, вторая ступень на лестнице. — Ощущение, текстура. Крошка камня, холод алтаря, — она смотрит на меня снизу вверх сквозь ресницы, и это как удар под дых. — Касание твоих ладоней к моей коже.

Она обводит третью отметину, и я не могу отвести взгляд. Не могу говорить.

— Три. Имя, — продолжает она. — Они могут отнять всё остальное, но этого не отнимут. Я Бриони. Принадлежу себе, сколько бы раз ни умирала.

Следующий шрам крупнее. Злее.

— Четыре. Настоящее. Когда и где, даже если не уверена, что хочу быть там. Храм, дворец, — ее дыхание запинается. — Эта комната. Твоя постель. С тобой так глубоко во мне, что не могу сказать, где заканчиваюсь я и начинаешься ты.

Хочу вырвать свою руку прочь. Хочу сплести наши пальцы и никогда не отпускать ее.

— Пять, — последний. — Явь. Этот миг, прямо здесь. Ты и я, и кровь в наших венах. Твое сердце напротив моего, — она немного смеется, но это звучит как всхлип. — Мы. Это. Самое настоящее, что я знаю, даже если…

Даже если это должно закончиться.

Зажмуриваюсь. Пытаюсь дышать вокруг камня в груди, пробивающего и несущего боль. Потому что это не должно ранить так сильно.

— Мне так жаль, что они сделали это с тобой, — ее голос низок. — И этого недостаточно. Знаю, недостаточно.

Есть лишь ритм нашего дыхания в тишине, расколотые куски. Она подносит мою ладонь к своей щеке. Ластится к контакту, и я чувствую влажное скольжение слез по коже. Нежный трепет ресниц.

— Итак, вот что произойдет, — продолжает она. — Ты позволишь мне уйти отсюда, потому что такова сделка, которую мы заключили. А затем будешь охотиться на меня в Вартене, и когда поймаешь … именно моя смерть сведет счеты. Одна незначительная смертная, чтобы уравнять весы. Это ведь справедливо, да? Давно просроченное подношение. Так что убей меня, как хочешь. Сделай то, что уменьшит твои страдания.

Есть слово для того, что я чувствую. Грызущая боль, зарывающаяся во все уязвимые места. Слово, которое не могу сказать, иначе никогда не отпущу ее.

Могу лишь смотреть, как она тянется вверх и проводит губами по моим. Прикосновение легче перышка, но такое сокрушительное — прощание и извинение. Петля обратной связи из голода, мечущаяся между нами.

Я чувствую вкус соли. Дыма. Горя. Бой общего сердцебиения — исступленного и сбивающегося. Это как лететь и падать. Как терять твердую почву. Она прижимается своим лбом к моему, наши носы соприкасаются — борясь за воздух, за равновесие.

— Ты сказал однажды, что жаждал бы меня в любой из жизней, через каждую вечность. И я хотела сказать тебе… Нашла бы тебя в каждой из них. В конце всего, когда звезды гасли бы одна за другой. В темноте и холоде, и в совершенной пустоте. Поэтому я