Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Дай мне свою преданность. Подчинение. Каждый вздох и сломанный крик. Дай мне, дай, дай …

Я — существо бесконечной нужды, гнущееся и ломающееся на алтаре одной смертной женщины. И в этом вселенская шутка, не так ли? Когда что-то алчет так, как алчу я, ему почти нечего предложить взамен. Только берет, и берет, и берет, пока не расщепит тебя и не оставит выпотрошенным. Хочу умереть с зубами в ее горле и с когтями в груди, разрывающими меня, пока она не посмотрит и не увидит кого-то, кого стоит сохранить, а не прикончить.

Вот все эти жалкие пещеры, Девалиант. Вот все кричащие пустоты, которые не заполнит никакое количество прикосновений, поцелуев, траха.

Ты всё еще хочешь своего Волка?

Алексиос однажды сказал мне, что желание — самый эгоистичный из всех инстинктов. Что оно заставляет зараженного испепелять миры. Я тогда посмеялся над этим — слишком молодой и глупый, чтобы внять предупреждению. Такие чудовища, как я, не желают. Но теперь, когда Бриони ушла, всё мое уродливое желание выливается наружу, и я наконец понимаю.

Мог бы потеряться в этом. В созерцании разрушения… того месива, в которое она меня превратила. И, может быть, какая-то часть меня благодарна, что она ушла до того, как я смог заразить ее этой грубой пустотой, которая гложет, и гложет, и…

Внезапный всплеск силы вырывает из раздумий.

Амара врезается в садовую площадь во взрыве листьев, хватая ртом воздух. Искры силы вспыхивают и гаснут вокруг. Она на грани магического выгорания, — поврежденное крыло, должно быть, очень больно.

Оказываюсь рядом с ней в один миг, хватая ее за руку.

— Дыши, черт бы тебя побрал.

Помогаю ей сесть на садовую скамью. Глаза Амары смыкаются, когда она втягивает полные легкие воздуха.

— Что случилось?

— Пролетела сквозь Покров так быстро, как могла. Я пыталась… Идрис, он… — она кашляет. — Сестра Бриони была в беде, поэтому она пошла помочь, и он… он схватил ее. Они готовят дрова для костра.

Я замираю. Холодная решимость оседает в костях.

Знал, что Бриони планирует свести счеты с Идрисом. Следует верить, — она решит свои проблемы сама, свершит возмездие. Но дикой твари, носящей мою кожу, плевать на всякие «следует». Она хочет сровнять Хеллевиг с землей и закрасить весь проклятый мир красным, чтобы сохранить ей жизнь.

У Идриса Девалианта есть долги к уплате, и я намерен быть его самым преданным сборщиком.

— Дай своему крылу отдых и потом делай ноги, — говорю Амаре. — Мне нужно доставить Хеллевигу запоздалое напоминание о его месте, и Алексиос это почувствует. Держись подальше от радиуса взрыва, пока пыль не уляжется.

Амара изучает меня.

— Ты можешь… сделать что-нибудь Отмеченным, когда на тебе поводок Алексиоса?

Медленно ухмыляюсь.

— Я почти так же силен, как Алексиос, и у меня было очень, очень много времени, чтобы научиться сбрасывать ошейник. Он не может удерживать Покров и меня одновременно, — сила вспыхивает снова, позволяю мощи заполнить вены, пока не пылаю ей. — А Бриони Девалиант — моя.

Потому что вот в чем правда — секрет, от которого пытался убежать. Это бессмысленно, банально и безнадежно смертно.

Я люблю ее. Люблю, и это самая идиотская, самоубийственная вещь, которую когда-либо делал за всю тысячу лет существования.

И скорее позволю миру сгореть дотла, чем потеряю ее.

Рассекаю ночное небо по пути к дворцу Хеллевига. Скорость, холод, жгучая боль в плечах — всё это меркнет под безжалостным барабанным боем единственного императива.

Найти ее и уничтожить всех, кто к ней прикоснулся.

Тянусь к привязи, что приковывает меня к Алексиосу, — к удушающему ошейнику, затянутому вокруг моей силы, — и тяну. Ответом служит мгновенный холод, такой обжигающий, что опаляет кожу.

Какого хрена ты творишь? — его голос врезается в мою голову.

Не подчиняюсь.

Еще один укол агонии. Крылья сбиваются, едва не сбрасывая меня с неба. Выравниваюсь рывком, с проклятием.

Я не в настроении для твоих выходок, Волк.

Ухмыляюсь.

Однажды, если мир благословит тебя кем-то, кто завладеет твоим сердцем так же, как она завладела моим, ты поймешь. Поймешь, каково это — сровнять миры ради нее.

Затем обрываю связь и готовлюсь к ответному удару.

Это как глотать взрывающуюся звезду — как если бы Алексиос вырезал путь в моей грудной клетке и ломал кости одну за другой. Но я бы вырезал свое сердце и съел его сырым, если бы это значило добраться до Бриони. Я бы позволил божественному властелину вырвать крылья из спины, если бы таковы были условия.

Потому что такие чудовища, как я, — мы не просто любим. Мы одержимы. Зацикливаемся. Уничтожаем всё, что угрожает тому, что наше.

Хеллевиг раскидывается подо мной, красные шпили торчат над ландшафтом. Дворец появляется в поле зрения. Солнце только встает над строением, отбрасывая длинные тени на землю. Выглядит почти мирно.

Жаль, что мне придется убить всех.

Меняю угол наклона крыльев и пикирую, ветер визжит в ушах. Сапоги ударяются о двор так, что камень трескается. Стражники отшатываются, когда выпрямляюсь в полный рост.

— Тревога! — кричит кто-то. — Поднимайте, блядь, тревогу!

Идиоты хватаются за мечи, и я издаю смешок.

— Серьезно? — спрашиваю их, наклоняя голову.

У одного глаза расширяются. Стражники стекаются, с оружием наготове — двадцать, может, тридцать, — и окружают, думая, что численное превосходство спасет.

Я улыбаюсь.

— Ну ладно. Давайте, все разом.

Они бросаются в атаку все разом, и я спускаю зверя с цепи. Позволяю ему встряхнуться и размять когти.

И позволяю ему петь.

Кости хрустят и раскалываются во влажных, рвущихся звуках, приглушенных ревом в черепе. Кто-то кричит. Может, я. Может, это истерический гвалт дворцовых часовых, обделывающихся от страха.

Не знаю. Плевать.

Превращу дворец в руины и оставлю его памятником гневу, чтобы все поняли, какую форму принимает возмездие, когда кто-то трогает то, что принадлежит мне.

Сквозь безумие Алексиос прочесывает мой разум. Когти вонзаются в мозг, пока он пытается рывком вернуть обратно под контроль. Шатаюсь под натиском. Он у меня под кожей — тысяча крючьев, разрывающих разум.

Подчинись, — рычит он, — или истекай кровью.

В ответ посылаю ему мысленный образ себя, создающего копье света и пробивающего им грудь стражника. Оно вырывается с другой стороны в брызгах требухи.

Вариант три. Самосожжение.

Огненная магия вздымается в моих венах и нарастает волной пульсирующего жара. Стражники кричат, когда доспехи плавятся, сползая с их тел вместе с обугленной кожей и мышцами. Зловоние насыщает воздух.

Я мог бы сочинять