Волк и корона крови - Элизабет Мэй

class="p">— Это древо скорби. Их выращивают в сцилларийских домах как продолжение процесса траура. Поливают слезами и кровью скорбящих, питают телами, запутавшимися в корнях. Это живые надгробия. Дерево когда-то стояло во дворе дворца моей матери. Я сам вырезал каждую отметину в дни после падения ее двора. Каждая символизирует кого-то, кого потерял.

И каждая борозда — рана, которая никогда не заживет.

— Их так много, — сломленный шепот.

Мою грудь распирает.

— А ты чего ожидала? Ты стоишь на братской могиле.

Наблюдаю, как осознание оседает в выражении ее лица — немой вздох, сжатие пальцев.

— Ты однажды спросила меня, как людям удалось убить столько богов, — говорю я. — Что ж, Девалиант, вот механика богоубийства. Слушай внимательно, потому что скажу это лишь раз.

Подцепляю пальцем ее подбородок и запрокидываю лицо, чтобы она встретила мой взгляд. Ее пробирает дрожь, но Бриони не вздрагивает. Не отводит глаз, пока воздух густеет от растущей волны моей силы, электрического гула.

— Сначала, — мягко говорю я, — ты берешь особый клинок. Богоубийцу, выкованный Вечным, одаренным силой металлургии и напоенный его магией. Затем приставляешь его прямо между нашими крыльев — туда, где кожа мягкая. Где мы уязвимы.

Ее дыхание становится рваным, пульс трепещет о кончики пальцев, но она удерживает мой взгляд, пока я наклоняюсь и выдыхаю следующие слова в заряженное пространство между нашими ртами.

— А потом начинаешь пилить.

Она издает звук, будто я ее ударил.

— Ш-ш-ш, только не вздрагивай теперь. Ты хотела этого, помнишь? — мои губы касаются раковины ее уха. — Позволь рассказать тебе, что твоя больная, блядская семейка сделала с моим братом. Его крылья когда-то целовал звездный свет. Наша мать говорила, что мир не торопился, создавая их. А твои предки прикололи его к столу и смеялись, пока вырезали их.

Сглатываю ком в горле. Заставляю себя продолжать.

— Крылья — единственное, что даже Вечный не может регенерировать. Ты это знала? Это едва не убило меня — создать ему замену из теней. В Дуэхавне есть мертвая земля в сотню миль шириной — такова была цена силы, что потребовалась на то, чтобы сделать моего брата снова целым. Но хочешь знать настоящую причину, по которой твоя семья искалечила его?

Отстраняюсь ровно настолько, чтобы вглядеться в ее потрясенное лицо. Чтобы увидеть, как это ужасное знание просачивается в ее выражение.

— Поглощение, сладкая, — говорю я. — Когда люди пожирают нашу плоть, они крадут магию, на время. Берут то, что есть у нас, потому что хотят этого для себя.

Ее ладони закрывают рот. Бриони издает раненый, больной звук, из глаз проливаются свежие слезы.

— Когда мы с Басом добрались до Турпори, там были лишь дымящиеся руины и гниющие тела. Твоя семья и их легион использовали силу Баса, чтобы убивать наших людей, как животных. Мы нашли то, что осталось от нашей матери, разбросанным по тронному залу, — выдавливаю сломленный смех. — Уверен, Вартена очень красиво описала это в учебниках истории. Крестовые походы Богоубийц, верно? Так вы это называете? Но здесь, в Сциллари, это Пожирание. И всё было именно так. Наши тела поглощали, пока мертвых не стало больше, чем живых.

Я тяжело дышу, задыхаюсь. Слова сыплются быстрее, жестче. Перекатываются друг через друга.

— Такая потеря разрушает тебя, — хриплю я. — Наполняет ядом, пока всё, что остается, — распространять его, — втягиваю содрогающийся вдох, и это больно. Блядь, так больно. — Мы с Басом почти уничтожили половину Сциллари в нашем горе. Алексиосу пришлось связать нашу силу — но он обещал справедливость. В тот момент мне было плевать, кто вручит нож, главное — чтобы он оказался в ребрах Девалиант.

Воспоминания вздымаются голодной волной. Беру ее ладонь, поражаясь контрасту между нашей кожей. Блеску моей против ее бледного свечения.

— Ты хотела знать, почему ты светишься. Настоящая причина того, что вы, Девалианты, такие чертовски красивые, — провожу пальцами по ее щеке и шепчу: — В твоем роду нет демисов. Никто из вас не особенный. Это зараженная кровь, свирепая девочка. Твои предки поглотили столько бессмертной плоти, что это изменило их. Отравило вашу линию крови. И они передали это тебе.

Моя ладонь скользит к ее затылку и закручивается в волосах. Несколько грубых рывков — и ее голова запрокидывается, открывая горло.

— Вся эта изысканная кожа, которую я обожаю покрывать метками? Она рождена из зверства. Каждый раз, когда смотрю на тебя, это напоминает о мертвых.

Тихий звук срывается с ее губ. Слеза стекает по щеке, и я наблюдаю за ее падением в немом восхищении. Хочется поймать ее языком, ворваться поцелуем в ее рот и проглотить все сломанные звуки, которые она издает, пока Бриони не поймет, что так всё всегда и должно было закончится.

— Ты вообще можешь представить то насилие, которое потребовалось, чтобы сделать меня таким чудовищем? — спрашиваю ее. — А я чудовищен до самой, блядь, глубины души, Девалиант. Твоя семья сделала меня таким. Хочу, чтобы ты знала: когда вырву твое сердце, это не будет личным. Просто пророчество. Есть старая поговорка в Сциллари: Drevikt, vahn nevikt. В отмщении — возрождение.

Притягиваю ее ближе, пока мои губы не касаются ее челюсти на каждом слове.

— Мы восстанем из пепла. И когда сделаем это, утащим наших врагов во тьму. Все мы платим за грехи наших предков в конце концов. Ты просто заплатишь кровью вместо золота. И в этом есть порочная симметрия, не так ли? Дочь дома, построенного на мертвых богах и поглощенной магии, обреченная умирать, и умирать, и умирать снова. Искупая преступления истории единственной монетой, которой торгуем мы, чудовища: страданием.

Кусаю мочку ее уха и провожу языком по этому месту. Испытываю глубокое удовлетворение, когда она вздрагивает, ладони взлетают, чтобы ухватиться за мои плечи.

— Если в этом уродливом мире и есть какое-то милосердие, так это то, что смертные жизни столь мимолетны. Не то что мы, проклятые нести раны сквозь века. Боль задерживается, гноится, и в конце концов пожирает нас заживо.

Смягчаю хватку на ее запястьях.

— Слушай очень внимательно, — говорю холодно и отрывисто. — Ты больше не переступишь этот порог, или я сдеру плоть с твоего тела и использую ее, чтобы переплести истории всего, что твой род отнял у меня. Вы, Девалианты, и ваши войны, и ваше бездонное, блядь, чувство вседозволенности. Скажи, что ты понимаешь.

Интересно, чувствует ли она, как во мне нарастает звериный оскал, бешеный и жаждущий схватки. Потому что она только что взорвала бомбу на нейтральной полосе между нами, и теперь меня оставили истекать кровью.

Она лишь смотрит на меня, лицо полно эмоции, которую