Вершитель хаоса - Марина Адлер

Я чувствую, как холод пронизывает мой позвоночник. Я понимаю, что это значит. Что выход может быть смертельным. Что я могу не выжить, даже если доберусь туда. Вдруг такой исход ждет любую девушку и не важно, как именно она оказалась у выхода?

— Тогда я понял, — продолжает Хаос, и в его голосе слышится боль столетий, — что я могу лишь направлять путника, помогать, но не могу его доставлять прямо наверх. Правила не позволяют. Ты должна будешь не только пройти путь, но и войти в дверь сама. Только сама.

Я смотрю на него, и мое сердце разрывается. Он знал об этом риске. Он знал, что я могу погибнуть. И все равно затащил в этот чертов ад. Хаос тут же чувствует этот взгляд на себе, который полон презрения.

— Да, Элис, это все очень плохо. Я знаю. Можешь ничего не говорить.

Мы продолжаем идти в молчании. Хаос рассказывает мне о доме, о том, как он его создавал.

— Ты знаешь, что этот дом не был столь опасен изначально? — говорит он, и в его голосе появляется сарказм, который выглядит свойственной ему маске. Но потом сразу понимаю, почему он прячется за ней. — Я создал его для того, чтобы моя любимая не скучала, когда бывала в моем мире. Комнаты с говорящей мебелью, сады с цветами, которые поют. Я вообще-то романтик, если ты не заметила.

Я смотрю на него, и несмотря на всё, несмотря на боль и страх, вдруг осознаю, что улыбаюсь. Потому что представляю его влюбленного, создающего этот дом для того, чтобы порадовать кого-то, кого он любил. И эта мысль разбивает мне сердце еще больше. Не только потому, что уже знаю – ничего хорошего после не случилось. Но еще и потому, что у нас такого никогда не будет. В груди вспыхивает злость, обида и ревность. Все смешивается в какой-то дикий коктейль, который едва не прожигает во мне дыру.

— Если бы мы только встретились как два человека — выдавливаю я тихо, — всё сложилось бы иначе?

Хаос останавливается, смотрит на меня, и я вижу, как его синие глаза наполняются пониманием. Его руки приподнимаются в попытке обнять, но потом он поджимает губы, опускает взгляд к носкам своих туфель и снова опускает их, не смея прикоснуться.

— Да, — соглашается он. — Всё было бы иначе.

В горле застревает неприятный ком, который не могу никак сглотнуть. Мы продолжаем подниматься. С каждым этажом я чувствую, что мое отношение к нему снова меняется. Я не доверяю ему полностью. Нет. Может быть, никогда не буду доверять. Но я начинаю его понимать. Понимаю его одиночество, отчаяние, попытку держать меня при себе, потому что боялся потерять. Следом осознаю, что если он действительно доведет меня до финиша этой безумной игры, то его ошибочная попытка запереть меня в комнате и не выпускать, будет вполне искуплена.

И медленно, очень медленно, я начинаю его прощать, хоть и сама себя осуждаю за это. Не забываю то, что он сделал, все еще опасаюсь. Прекрасно осознаю, что это было ужасно. Но даю шанс на прощение. Потому что вижу, что он действительно раскаялся. Вижу, что он все-таки дает мне решать самой, готов помогать, несмотря на то, что это разрывает его на куски.

Мы шутим по пути, говорим о пустяках, пытаемся облегчить атмосферу. Но под каждой шуткой, под каждым смехом, я чувствую грусть. Грусть от предстоящего расставания. Грусть от того, что мы встретились в неправильном месте, в неправильное время, при неправильных обстоятельствах. А еще от того, что нас ждет, если что-то пойдет не так

Хаос смеется. Этот смех расползается по мне в прямом смысле, ведь мурашки покрывают все тело, как бы не старалась сдержать эмоции. И я понимаю, что влюбилась в него. Несмотря на всё. Несмотря на ложь, на манипуляции, на попытку держать меня взаперти. Я влюбилась в этого невозможного, опасного, одинокого мужчину, который похитил меня. Пусть это еще не любовь в полном смысле слова, для такого глубокого чувства у нас попросту не хватило бы времени. Но это определенно яркая влюбленность, которую, к сожалению, понимаю, что не забуду никогда.

И это понимание одновременно дарует мне силу и отнимает её.

Мы поднимаемся. Ступень за ступенью. Кажется, что лестница внутри Дома не имеет конца. Она вьётся вверх, как позвоночник гигантского зверя, и каждый пролёт похож на следующий: тёмное дерево перил, потускневшие бра, двери, двери, двери — десятки, сотни дверей, будто дом за ночь отрастил себе новые пасти.

К вечеру воздух меняется. Я чувствую это раньше, чем понимаю. Сначала — тяжесть в груди, словно кто-то кладёт мне на рёбра мокрую ткань. Потом — запах. Не пыльный, не древесный, не сладковатый, как в долго запертых комнатах, а острый и холодный. Как металл перед грозой. Как нож, который долго лежал в снегу.

Хаос идёт впереди. Он двигается быстро, но не так, как раньше. Обычно в его походке есть ленивое превосходство, издевательская лёгкость, будто весь мир — сцена, а он единственный знает, где спрятаны люки. Сейчас же его плечи чуть напряжены. Пальцы то сжимаются, то разжимаются у бедра. Он смотрит на двери слишком пристально.

Он выбирает. Я понимаю это не сразу. Мы проходим одну дверь, вторую, третью. Хаос не касается ручек, но склоняет голову, будто прислушивается. Иногда задерживается на мгновение, и его губы едва заметно шевелятся — не то считает, не то беззвучно ругается.

— Эта? — спрашиваю я, когда он останавливается перед высокой синей дверью с золотой замочной скважиной.

— Если ты мечтаешь провести остаток жизни в качестве чьего-то отражения, то да, прекрасный выбор.

Он даже улыбается. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но губы не слушаются. Они сухие, и я облизываю их, чувствуя привкус пыли. Хаос идёт дальше.

— А эта?

— Там дождь из зубов.

Я моргаю.

— Из чьих?

— Поверь, когда они падают с неба, происхождение перестаёт быть главным вопросом, — он бросает это через плечо так буднично, что у меня по коже бегут мурашки. Я прижимаю ладонь к перилам, и металл под пальцами оказывается тёплым, словно оживает, пульсирует.

Мы снова идём наверх. Вечер сгущается не за окнами — окон здесь нет,