Вершитель хаоса - Марина Адлер

— а прямо в коридорах. Золотой свет бра становится гуще, темнее, будто в пламя подливают чернила. Тени у дверей удлиняются. Они тянутся к нашим ногам, как тонкие пальцы. Хаос останавливается у красной двери, покрытой резьбой в виде цветов. Красивой. Слишком красивой. Он смотрит на неё дольше, чем на остальные. Я замечаю, как на его челюсти дёргается мышца.

— Все они очень опасны? — спрашиваю я тихо.

Он не отвечает. Только поворачивает голову, и в его глазах на миг отражается огонь бра — неровный, рваный, почти красный по краям.

— Идём.

— Хаос

— Я сказал, идём, Элис. — В его голосе нет привычной насмешки. И именно это пугает сильнее всего.

Послушно делаю шаг за ним, потом второй. Край моей истерзанной юбки цепляется за шершавую деревянную ступень. Я едва не спотыкаюсь, хватаюсь за перила, и металл под моей ладонью вдруг мелко дрожит. Как грудь животного, которое пытается сдержать рычание. Бра на стене мигают. Один раз, другой. Я замираю. Свет моргает, и коридор на миг проваливается в почти кромешную темноту. Моё сердце ударяется о грудину так сильно, что чувствую пульс в горле.

— Это нормально? — спрашиваю я.

Хаос не оборачивается. Он ускоряет шаг.

— Нет.

Одно короткое слово. И от него холодеют пальцы. Я заставляю себя идти быстрее, но ноги кажутся чужими. Лестница поднимается, изгибается, снова поднимается. Воздух становится плотнее. Я слышу собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое. Слышу, как шуршит ткань, как скрипят доски, как где-то далеко, под нами, дом издаёт низкий протяжный звук.

Будто стонет. Я не выдерживаю и выглядываю за перила. Вниз смотреть нельзя — я уже знаю. Там слишком много этажей, слишком много спиралей, слишком легко представить, как падаешь и падаешь, пока не забываешь, что значит гравитация. Поэтому я смотрю вверх.

И замираю.

Там, высоко над нами, в колодце лестницы, виднеется светлеющий проём. Не окно. Не дверь. Что-то вроде выхода. Верхние этажи уже не кажутся бесконечными. Их меньше. Намного меньше. До выхода осталось совсем немного. В груди вспыхивает такая резкая надежда, что я почти смеюсь. Воздух будто становится легче. Я выпрямляюсь, сильнее сжимаю перила, и на один миг усталость отступает. Мы почти дошли. Почти.

Я поворачиваюсь к Хаосу, чтобы сказать это, но не успеваю. Он оказывается рядом слишком быстро. Его пальцы сжимаются на моём запястье.

— Быстрее.

Я вздрагиваю от силы его хватки.

— Что?

— Что-то не так.

Он тянет меня за собой, и я едва успеваю переставлять ноги. Более длинные концы юбки путаются вокруг колен. Ступени мелькают под ногами. Свет мигает чаще — вспышка, темнота, вспышка, темнота. Каждый раз, когда бра гаснут, коридор будто меняется. Двери становятся ближе. Их ручки темнеют. Узоры на косяках шевелятся.

— Хаос, мне больно, — выдыхаю я, пытаясь высвободить руку.

Он ослабляет хватку ровно настолько, чтобы не причинять боли, но не отпускает.

— Потерпи.

Его голос хриплый. Я смотрю на его профиль. На линию губ, плотно сжатых. На взгляд, который мечется от двери к двери. На то, как он уже не притворяется спокойным. И страх внутри меня распускается полностью, как паучья лилия. Не тонкой нитью волнения, не холодком. А огромным алым цветком под рёбрами.

— Почему мы не заходим? — спрашиваю я. — Ты же ищешь дверь. Любую безопасную.

— Не любую.

— Тогда какую?

Он резко останавливается перед узкой дверью из серого дерева. Кладёт ладонь на неё, но тут же отдёргивает, будто обжёгся.

— Нет.

И снова тащит меня дальше.

— Что там?

— То, что не оставит от тебя даже имени.

Я сглатываю. Горло сжимается. Мы проходим ещё одну дверь — белую, с серебряным колокольчиком. Потом другую — чёрную, гладкую, без ручки. Третью — маленькую, детскую, с нарисованным солнцем.

— Эта? — мой голос ломается.

— Там дети, которые не умеют умирать.

Я перестаю спрашивать. Это звучит слишком жутко, чтобы узнавать подробности. Бра моргают быстрее. Теперь свет не просто гаснет. Он захлёбывается. Лампочки трещат, некоторые плюются искрами, и тени на стенах начинают двигаться независимо от преломления света. Я вижу, как одна из них вытягивается из-под двери, похожая на тонкую руку со слишком длинными пальцами. Она тянется к моей щиколотке.

Я вскрикиваю. Хаос разворачивается и наступает на тень. Не ногой — силой. Воздух под его ботинком темнеет, сжимается, и тень с шипением втягивается обратно под дверь.

— Не отставай, — говорит он строго, хотя держит меня за запястье, словно боится потерять где-то по пути.

— Я не отстаю!

Я почти бегу. Доски под нами начинают дрожать. Где-то в стенах что-то трещит. Не сухо, как старая древесина. А влажно, глубоко — будто внутри Дома ломаются кости. Балки над головой стонут. Этот звук проходит сквозь меня, как холодная игла. Я невольно пригибаюсь, хотя потолок высоко. Пыль сыплется сверху. Одна крупинка попадает мне на губы, и я чувствую вкус пепла.

— Самые опасные, — говорит Хаос вдруг.

Я не сразу понимаю, что он отвечает на мой давний вопрос. Он идёт, не глядя на меня. Его пальцы всё ещё держат моё запястье, но теперь я чувствую, как у него дрожит рука. Хаос дрожит. От этого мне становится по-настоящему страшно.

— Что?

— Все эти двери. Они не просто опасны. Они самые опасные. Дом подсовывает их нарочно.

— Зачем?

Он молчит. А потом бра вдоль всего пролёта гаснут одновременно. Темнота падает на нас, как крышка гроба. Я перестаю видеть даже собственные руки. Мир исчезает. Остаётся только хватка Хаоса на моём запястье, моё дыхание и низкий, почти звериный гул Дома. В темноте что-то скребётся. Не за дверью. Внутри стены рядом со мной. Я прижимаюсь к Хаосу прежде, чем успеваю подумать. Он не отталкивает. Наоборот — его рука на миг оказывается у меня на спине, толкает меня вперёд, закрывает собой от коридора.

— Не смотри на двери, — шепчет он.

— Я ничего не вижу.

— Они видят тебя.

Свет вспыхивает снова. Я едва не плачу от облегчения, но слёзы не успевают появиться. Хаос тянет меня снова на себя, уже бежит, а я за ним.

Он тащит меня вверх по пролету. Здесь двери стоят реже, но каждая кажется хуже предыдущей. От одной пахнет сырой землёй и розами. Из другой доносится смех — тихий, женский, слишком знакомый, хотя я уверена, что никогда его не слышала. Третья