Вершитель хаоса - Марина Адлер

висит вдоль тела. Пальцы другой руки прижаты к животу. Под ними тепло. Слишком тепло. Кровь просачивается, течет между пальцами, пачкает корсет, стекает к поясу. Я делаю рваный глубокий вдох. И только тогда понимаю, что почти плачу. Не от боли. От того, что злоба Королевы Пик снова расцвела внутри меня. Засела глубоко как заноза или яд. Я отшатываюсь от двери, понимая, что именно этого она добивалась – остановить, вызвать эмоции, с которыми не могу справиться, ранить или даже убить. Начинаю ругать себя

— Потом, — шепчу сама себе. — Не сейчас.

Если позволю себе в самобичевании, горе, то останусь здесь. Сяду на ступени, прижму руки к ране и буду кричать, пока тьма не найдёт меня.

Хаос всё ещё внизу – напоминаю себе. И выход всё ещё наверху. Делаю шаткий шаг на следующую ступень, еще один, а потом снова бегу. Сначала медленно, согнувшись, прижимая ладонь к животу, но постепенно ускоряюсь, сжав зубы до скрипа. Когда заглядываю за перила, вижу, насколько приблизилась к выходу: далеко, но уже не недостижимо. Над лестничным колодцем открывается стеклянный купол — или что-то похожее на него. Он сияет бледным дневным светом. Это свет моего мира и в нем пыль кажется золотой.

Но когда смотрю вниз, глубина раскрывается подо мной, как пасть. Этажи уходят вниз спиралью, и между ними бушует синий свет. Он сочится из пролётов подо мной, бьёт потоками, рвёт тьму внизу на куски. Я вижу вспышки, падающие чёрные тела. Вижу, как двери корчатся под слизью, как тьма дрожит от сияния. Но этот свет становится всё слабее. Снизу, где Хаос останавливает тьму, где сражается за меня с чудовищами, наползающими на него беспросветной ордой из глубин дома, яркая синева начинает гаснуть. Волны энергии становятся реже. Промежутки между ними — длиннее. Я понимаю, что он истощается. Нет, не просто истощается – давно истощен, но истязает себя, выжимая больше, чем способен, больше, чем может выдержать без последствий. Но я не могу вернуться. Не могу защитить его. Всё, что могу сделать, чтобы нас спасти — это дойти до выхода, завершить то, что он начал.

Я бегу. Вверх. Всё выше и выше. Ближе к свету, к дому, к Алексу, ближе к жизни, которую я потеряла. Ближе к тому, чтобы спасти Хаоса и Страну чудес, которую успела полюбить благодаря ее обитателям, друзьям, которых успела обрести.

Этаж за этажом. Дверь за дверью. Я вижу, как иногда существа падают и сверху, как тьма отступает, как мир начинает возвращаться в норму благодаря силе Хаоса. Но вдруг замечаю краем глаза, как синий свет гаснет. Полностью. Окончательно. Я замираю, не веря в то, что вижу. Не желаю верить в это, но внутри все проседает. Я понимаю, что это значит и не могу в это поверит. Не хочу. Снова смотрю за перила и буквально каменею.

— Нет, нет, нет Только не это Хаос! — стону я, голос пробивается сквозь рыдание. На мгновение все теряет смысл. Желание попасть в свой мир вдруг меркнет перед пониманием – если я не смогу выйти, выполнить последнее условие этой безумной игры, то это место навсегда останется адом. А те, кто обитают в нем – обречены на смерть.

В ответ только тишина. Только тишина и потом... Рев.

Чудовищный, невероятный рев, который разрывает воздух на куски, проносится по моей коже мерзким холодным ужасом. Я стою на лестнице, зажимая раны на животе, кинжал в руке, и понимаю, что больше мне никто не поможет одолеть или остановить монстра из тьмы. Но все равно не позволяю надежде оставить меня. Разворачиваюсь и бегу к свету.

Потому что это единственное, что могу сделать для него сейчас, если Хаос все еще жив. А он жив, ведь знаю — это место бы схлопнулось без него.

Осознание придает сил. Он жив, а я способна спасти его. И так близка к цели

Позади раздаётся звук разлома. Не просто треск дерева. Это звук, который издают перила, когда их ломает существо, чей вес измеряется не фунтами, а тьмой и голодом. Я не смотрю вниз. Не смею. Потому что если посмотрю, то потеряю последние остатки надежды, что смогу добраться, уцелеть.

Дом трясётся. Не мягко, не волнообразно. Резко, как животное, которое пытается стряхнуть паразита со шкуры. Картины со стен летят вниз, разбиваясь о ступени с громким звоном. Часы падают одни за другим, их механизмы рассыпаются, стрелки скручиваются в спирали, заставляя двигаться дальше от стены.

Мышцы ног дрожат. Они уже словно не мои, будто принадлежат какому-то другому телу — истощённому, истекающему кровью, готовому рухнуть в любой момент. Но я заставляю их двигаться, ведь другого выбора просто не существует.

Рев позади становится громче. Ближе. Я слышу, как когти скребут по дереву, как что-то огромное ломает перила внизу. Действует смело и в нем слишком много сил. Вдруг разум предлагает сдаться. Просто сесть на ступень, закрыть глаза и позволить этому закончиться. Это быстрее, менее болезненно. Но я не сдаюсь. Я поднимаюсь на новый пролет как раз тогда, когда внутри гаснет надежда, и вдруг однообразная картина бесконечной лестницы меняется.

Я стону от счастья и облегчения, хотя внутри созревает четкое ощущение, что по пути потеряла слишком много от себя.

Площадка. Огромная, круглая, обширная площадка, которая огибает колодец тьмы, словно край воронки. Над ней купол — но не из стекла. Из светодиодных ламп. Квадратных, до боли знакомых. Таких, какие горят в моём мире, в моём Лондоне, в метро и коридорах офисных зданий. Они неравномерно мигают. Рвано, словно дыхание умирающего.

Я замираю. Разум на мгновение отказывается обрабатывать информацию. Это не выход. Это тупик. Я поднялась так высоко, прошла через столькое, и для чего? Чтобы оказаться в пустом капкане, где нет двери, нет спасения, только эти проклятые лампы и бездна внизу? Отчаяние поднимается в горле, готовое вырваться наружу в виде крика или рыданий. Я чувствую, как слёзы начинают жечь глаза, как мне хочется просто упасть на колени и сдаться.

Но потом я смотрю в центр купола и вижу его. Там, прямо над самой бездной, виднеется люк. Железный, с рукояткой. К нему ведёт лестница — не из дерева, а из железных толстых прутьев, предназначенных для лазания. Моё сердце делает странный прыжок в груди. Это может быть выход. Это должен быть выход!

Я издаю смешок, но он звучит больше как хрип.

— О да, конечно, — говорю я вслух с сарказмом,