Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

тебя раньше, ты бы не выросла.

Тебя бы разорвали на части — корона, трон, старые клятвы, этот мужчина, эта женщина, весь их север.

Я дала тебе жизнь вне их голода.

Марена смотрела на нее долго.

Очень долго.

А потом спросила:

— И зачем ты тогда собиралась вернуть меня туда?

Вот.

Удар обратно.

Очень хорошо.

Иара впервые замолчала надолго.

Настоящая тишина.

Не театральная.

Та, в которой ответ уже существует, но если произнести его честно, то навсегда потеряешь право на прежнее лицо.

Я не мешала.

Пусть.

Иногда матери тоже должны слышать, как другая женщина ломается о собственного ребенка.

— Потому что, — сказала Иара наконец, — невозможно вечно жить вне того, что тебя создало.

Марена моргнула.

— Это тоже не ответ.

Иара прикрыла глаза на секунду.

Открыла.

— Потому что рано или поздно они все равно нашли бы тебя.

И я предпочла подготовить возвращение так, чтобы ты вошла не жертвой.

С фигурой.

С местом.

С легендой.

С силой, которой они не смогли бы сразу распоряжаться.

Я почти усмехнулась.

Почти.

Если бы не хотелось одновременно выть и убивать.

Вот так.

Вот до чего доходит чужая забота, когда в ней слишком много ума и слишком мало права.

— Ты готовила не меня, — сказала Марена. — Ты готовила свою версию победы.

И на этот раз это было сказано уже не ребенком.

Почти женщиной.

Иара ничего не ответила.

Потому что нечего.

Потому что попала прямо в кость.

Я медленно шагнула ближе.

На этот раз Марена не вскинула меч.

Только следила.

Хорошо.

— Можно я скажу тебе то, чего она не сможет? — спросила я.

— Что?

— Что если ты сейчас уйдешь с нами, никто не потребует от тебя сразу быть Лиорой.

Никто не наденет на тебя корону.

Никто не заставит любить меня, его или север только потому, что кровь и история решили так за тебя.

Но если ты останешься здесь еще на одну ночь, за тебя опять будут решать.

Уже не словами.

Ритуалом.

Бумагой.

Именем.

Она стиснула рукоять меча.

— А если уйду с вами — не будете решать?

Очень правильный вопрос.

Я услышала, как он за моей спиной сделал один шаг.

Остановился.

И ответила прежде, чем кто-либо еще.

— Захотим? Да.

Слишком сильно.

Слишком по-человечески.

Но не будем.

Потому что уже один раз слишком многое решили без тебя.

И это стоило нам десяти лет.

Марена смотрела.

На меня.

Потом — на него.

— Это правда? — спросила она уже его.

Он ответил сразу.

Без красивой паузы.

Без попытки подобрать идеальные слова.

— Да.

— Если я пойду, ты не станешь называть меня дочерью?

Господи.

Как же страшно, когда ребенок ставит тебе такие условия не из каприза, а из необходимости сохранить себя.

— Не стану, — сказал он.

И, чуть тише, добавил: — Пока ты сама не решишь, кто я для тебя.

Марена закрыла глаза.

На секунду.

Очень короткую.

Но я видела: внутри нее сейчас ломаются не просто две версии мира.

Ломается сама точка опоры.

Здесь — дом, где ее растили, обманывали, но и держали в руках, когда болело.

Там — мы, чужие, поздние, с правдой, которая похожа на нож.

И в центре — она сама, впервые не спрятанная в чей-то рассказ.

— Хорошо, — сказала она наконец.

У меня сердце ударило один раз.

Очень сильно.

Я даже не сразу поняла — хорошая это “хорошо” или страшная.

Потом Марена подняла глаза.

— Я выйду отсюда с вами, — сказала.

И прежде чем я успела сделать вдох, добавила: — Но только с ней.

Она смотрела на меня.

Не на него.

Удар.

И облегчение.

Сразу оба.

Он тоже это почувствовал.

Я знала.

Но, к счастью, на лице не дал ни тени обиды.

Почти не дал.

— Хорошо, — повторил он.

Очень ровно.

Умница.

— Тогда идем.

Иара шагнула вперед.

Впервые резко.

— Нет.

На этот раз в ее голосе уже не было холодной наставницы.

Только страх.

Живой.

Почти материнский.

Очень поздно.

— Ты не понимаешь, — сказала она Марене. — Если уйдешь сейчас, у них не будет времени собрать тебе мягкое место.

Там тебя встретит не дом, а война.

Ты окажешься между женщиной, которая сама не знает, где она кончается, и мужчиной, который десять лет жил с пустым местом вместо дочери.

Ты думаешь, это свобода?

Марена вздрогнула.

Да.

Снова правда.

Снова эта мерзкая, человеческая правда, которую ненавижу сильнее всех ударов, потому что она никогда не бывает целиком на моей стороне.

Я заставила себя не спорить сразу.

И не защищаться.

— Нет, — сказала тихо. — Это не свобода.

Это выход в реальность.

А свободу ей придется строить уже потом.

Сама.

На этот раз Марена даже не посмотрела на Иару.

Сделала шаг ко мне.

Один.

Этого было достаточно, чтобы я поняла: выбор сделан.

Не в пользу любви.

Не в пользу крови.

В пользу меньшей лжи.

И, пожалуй, именно так и должно было быть.

За нашими спинами раздался крик Торвальда из дальнего коридора:

— Варн уходит на нижний мост!

Черт.

Время кончилось.

— Каэл, — сказала я резко. — Женщин связать. Иару живой.

Торвальду — помощь.

Он ушел не далеко.

— Да, ваше величество.

— Нет, — сказал он, и я сразу поняла: спор не про приказ.

Про другое.

— Что?

— Каэл останется с вами.

Я иду за Варном.

Я обернулась.

Очень хочется ненавидеть его за то, как быстро он снова принимает правильное решение.

Но не могу.

Потому что он прав.

Я не уйду отсюда с Мареной одна.

Не сейчас.

Не в этом состоянии.

Не после такого выбора.

И в этот момент Марена тихо сказала:

— Забери меч, отец.

Мы оба замерли.

Второй раз.

На этот раз голос у нее был не как вызов.

Не как проверка.

Не как требование с