Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

края боли.

Просто устало.

Почти беззащитно.

И он подошел.

Медленно.

Взял меч из ее рук.

Не коснулся пальцев дольше, чем нужно.

И только после этого очень тихо ответил:

— Хорошо.

Господи.

Как же больно смотреть на людей, которые так правильно стараются не разрушить друг друга и все равно уже разрушены наполовину.

Он повернулся ко мне.

— Восточная арка.

Через овраг.

Никаких остановок.

Если что — зовешь сразу.

Не после того, как решишь сама, что “справишься”.

Я почти усмехнулась.

— Кто бы мог подумать, клятва делает тебя особенно невыносимым.

— Она делает меня законно невыносимым.

— Прекрасно.

Иди уже.

Он задержал взгляд на Марене.

На одну секунду.

И ушел.

Торвальд с ним.

Каэл уже обезоруживал Иару и вторую женщину, собирая их быстро и без лишней жестокости.

Умница.

Я позже еще решу, насколько это меня тревожит и почему рядом с ним так легко делить работу без борьбы за пространство.

Не сейчас.

Сейчас у меня была дочь.

Живая.

Смотрящая на меня с таким количеством боли и настороженности, что хотелось одновременно обнять ее и упасть на колени.

И я не сделала ни того ни другого.

Потому что рано.

Потому что поздно.

Потому что между матерью и дочерью нельзя врываться так же, как в дом врага.

— Идем? — спросила я.

Марена смотрела на меня.

На дверь.

На Иару.

На снег, все еще падающий сквозь разбитый обряд.

— Да, — сказала она.

Очень тихо.

— Но ты будешь говорить со мной одна.

Я почувствовала, как под кожей холодно дрогнула клятва.

Вот оно.

Настоящее испытание.

Не бой.

Не Варн.

Не дворец.

Разговор.

— Хорошо, — ответила я.

И уже знала:

следующая глава этой войны будет не между королевой и врагом.

А между матерью и дочерью, которые слишком долго жили в разных историях и теперь должны впервые попробовать говорить без чужой легенды между ними.

Глава 40. Назови меня сама

Мы вышли из Белого двора через восточную арку.

Не как победители.

Не как семья.

Не как чудо, наконец добравшееся до правильного конца.

Гораздо честнее.

Как две женщины — одна слишком взрослая, другая слишком рано вынужденная стать взрослой, — между которыми лежало десять украденных лет, чужое имя, живой снег и такая правда, что от нее не обнимают сразу. От нее сначала учатся дышать.

Каэл шел впереди, быстро и бесшумно, проверяя путь к оврагу. Позади оставались крики, сталь, Иара с вывернутыми назад руками, сорванный “первый снег”, снег на мече, который он унес за Варном, и Белый двор, где из моей дочери собирались сделать красивое возвращение под чужой легендой.

Марена — еще Марена — шла рядом.

Не близко.

Не далеко.

Ровно на том расстоянии, на котором человек еще не убегает, но и не позволяет себе быть ведомым.

Правильно.

Снег шел густо, почти по пояс в низинах. Под капюшоном у нее выбились светлые пряди, на ресницах оседал иней. Она дышала тяжело, но не жаловалась. И все это время ни разу не посмотрела на меня первой.

Тоже правильно.

До оврага мы дошли молча.

Там Каэл остановился.

— Дальше путь прямой, — сказал он мне, но взглядом спросил у нее, можно ли говорить при ней как при равной.

Хорошо.

Умный.

— Я проверю нижний изгиб и вернусь.

Если вас нагонит кто-то раньше меня — не уходите на мост, там открыто.

Я кивнула.

— Хорошо.

Марена молчала.

Но я видела: она отметила, что он не отдает приказы ей.

И это тоже было важно.

Когда Каэл ушел вперед по ледяному изгибу, нас наконец осталось двое.

Вот оно.

Не зал.

Не ритуал.

Не чужой дом.

Не крики.

Только снег, овраг и дорога.

И разговор, которого я боялась сильнее, чем боялась бы еще десяти Варнов.

Марена остановилась первой.

Повернулась ко мне.

И впервые посмотрела так долго, что я поняла: сейчас начнется не мой монолог о правде, не материнское “послушай меня”, не позднее объяснение всего мира.

Сейчас меня будут спрашивать.

И я либо выдержу это честно, либо потеряю ее второй раз — уже насовсем.

— Почему ты сказала, что я сама должна сказать, кто я? — спросила она.

Голос был тихим.

Но в нем уже не было той разорванной паники из зала.

Только усталость и злость.

Очень хорошее состояние для правды.

Лучше, чем слезы.

Я ответила не сразу.

— Потому что у тебя слишком долго крали именно это, — сказала наконец. — Все остальные уже слишком многое решали за тебя.

Имя.

Историю.

Куда идти.

Кого бояться.

Кому верить.

Если я сейчас просто скажу: “ты Лиора, идем домой”, я сделаю то же самое, только красивее.

Она смотрела, не мигая.

— А если я не хочу быть Лиорой?

Вот.

Первый настоящий нож.

Я выдержала паузу.

Позволила боли лечь в грудь и не выскочить наружу сразу, как кровь из пореза.

— Тогда я не заставлю, — ответила тихо. — Мне может быть от этого невыносимо больно.

Но заставлять не буду.

Она резко отвела взгляд.

В снег.

Будто этот ответ оказался хуже, чем ожидалось.

— Почему?

— Потому что ребенок, которого унесли, не обязан возвращать мне себя в той форме, в какой мне легче его любить.

И потому что… — я сглотнула, — потому что если ты правда жива, я не имею права хотеть тебя только удобной для моей боли.

Слова легли между нами тяжело.

Слишком по-взрослому.

Слишком голо.

Марена обняла себя за плечи.

Не от холода.

От того, что внутри шло куда хуже.

— Иара говорила, что север любит людей только пока они соответствуют своей роли.

Я почти усмехнулась.

Горько.

— В этом она, к сожалению, права.

— А ты?

Я медленно выдохнула.

— Я — северная корона.

Северная кровь.

Женщина, которая слишком много лет жила внутри их ролей и научилась их ненавидеть.

Так что нет. Я не могу пообещать, что во мне вообще нет этой болезни.

Но