Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

могу пообещать, что буду драться с ней, если она полезет между мной и тобой.

Марена молчала.

Снег падал.

Где-то далеко, за изгибом оврага, скрипнул лед.

— Ты странно говоришь, — сказала она наконец. — Как будто то ты — это ты, то как будто говоришь за кого-то еще.

Вот и это пришло.

Конечно.

Я давно знала: рано или поздно придется сказать и это.

Не все.

Не так, как сумасшедшая пророчица у костра.

Но честно настолько, насколько сейчас возможно.

— Потому что все сложно, — сказала я.

— Это плохой ответ.

— Знаю. Тогда лучше.

Я очнулась в жизни женщины, которую у тебя украли. И сначала была просто… другой.

Потом узнала все, что с ней сделали.

Потом стала помнить куски.

Потом лед начал узнавать меня как нее.

А потом стало слишком поздно отделять все ровно и красиво.

Она побледнела.

Не от страха.

От чего-то другого.

Может быть, оттого, что эта версия правды была еще более невозможной, чем просто “вот пришла твоя мать из старой легенды”.

— Значит, ты не она?

Я посмотрела прямо.

— Я не та женщина, которая прожила с тобой первые годы.

Но я ношу ее жизнь, ее боль, ее тело и все, что от нее осталось во льду, памяти и крови.

Этого недостаточно, чтобы требовать от тебя любви.

Но достаточно, чтобы идти за тобой в любой дом, где тебя пытаются превратить в чужой смысл.

Марена долго молчала.

Очень долго.

— Это безумие, — сказала она.

— Да.

— А если ты врешь?

— Тогда я выбрала очень длинную и дорогую ложь, чтобы влезть в снежный овраг без короны и спорить с девочкой, которая держит меня на расстоянии мечом.

Угол ее рта дрогнул.

Почти.

Совсем чуть-чуть.

И это оказалось больнее и дороже многих чудес.

Потому что в этом едва заметном движении было не принятие.

Но уже не полное отторжение.

— У меня были сны, — сказала она тихо. — Иногда.

Не всегда.

Белый коридор.

Женский смех.

Пальцы в волосах.

И кто-то все время пах снегом и дымом.

Я спрашивала Иару, кто это.

Она говорила — детские обрывки, дом строит их сам.

Потом я перестала спрашивать.

Я закрыла глаза на секунду.

Снег и дым.

Да.

Это могло быть и я.

И она.

Та женщина.

Слишком многое уже переплелось.

— Я не знаю, кто именно тебе снился, — сказала я честно. — Но знаю одно: если тебе годами запрещали искать ответ, значит, ответ был опасен не для тебя.

Для их власти над тобой.

Она перевела взгляд на меня.

Снова.

Гораздо внимательнее.

— Почему ты не называешь меня дочерью?

У меня перехватило горло.

Черт.

Потому что вот к этому я не была готова.

Ни как женщина.

Ни как мать.

Ни как кто угодно.

— Потому что боюсь, — ответила я тихо.

Ее брови чуть дрогнули.

Не ожидала.

— Чего?

— Что если назову сейчас, ты услышишь в этом еще одну руку, которая тянется решить за тебя.

А мне нужно, чтобы ты осталась.

Не только вышла из дома Варн.

Осталась в разговоре.

Со мной.

Даже если пока я для тебя никто правильный.

На этот раз она отвела взгляд не резко.

Медленно.

Как будто переваривала уже не только мои слова, но и то, что я вообще способна сказать “боюсь” без попытки красиво это скрыть.

Хорошо.

Пусть.

Иногда дети верят не в силу.

В слабое место, которое им показали без шантажа.

— А он? — спросила она вдруг.

Вот и второе лезвие.

— Что “он”?

— Он правда мой отец?

Я почувствовала, как под ребрами ледяной узел болезненно дернулся.

Не от ревности.

Не от памяти.

От самой формы вопроса.

Потому что это уже не про меня.

Про него.

И про то, сколько в ней сейчас боли от одного его лица.

— Да, — сказала я. — Насколько мне известна правда — да.

— Почему он так смотрел?

Я чуть усмехнулась без радости.

— Очень плохой вопрос для женщины, которая и сама до конца не научилась это выдерживать.

Марена нахмурилась.

— Я серьезно.

— И я.

Он смотрел так, как смотрят люди, которые слишком долго хоронили что-то живое и вдруг увидели, что оно все-таки стоит перед ними.

Но он не имеет права превращать это в груз для тебя.

И, к счастью, кажется, понял.

Она молчала.

Потом очень тихо сказала:

— Мне стало больно, когда он вошел.

Я не перебила.

Не кинулась объяснять кровь, отклик, дом, линию.

Она продолжила сама:

— Не здесь. — И коснулась виска. — Здесь.

И тут. — Пальцы легли на грудь. — Как будто я его знаю, но не знаю, и это злит сильнее всего.

Это нормально?

Я медленно кивнула.

— Нет.

Но это правда.

На этот раз она почти улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

И тут же спрятала это обратно.

— Очень странный ответ.

— У нас вся семья, похоже, построена на странных ответах.

С этим я пока ничего не могу сделать.

Тишина.

Снег.

Две фигуры в овраге.

И жизнь, которая пытается начаться не с колыбели, а с руин.

— Ты тоже злишься на него? — спросила она.

Я посмотрела в белую пустоту оврага.

Потом снова на нее.

— Да.

— За что?

Вот тут уже почти захотелось рассмеяться.

Не от веселья.

От безумия масштаба.

— За длинный список вещей, — сказала я.

— Но если коротко: за то, что слишком часто выбирал молчание там, где должен был рвать эту систему пополам.

И за то, что многие свои страшные ошибки делал из любви, а не из равнодушия.

Это хуже.

Потому что от такого труднее просто отвернуться и назвать человека чудовищем.

Марена очень внимательно слушала.

Будто собирала не просто рассказ о мужчине.

Карту, по которой можно будет не свалиться в первую попавшуюся готовую ненависть.

Хорошо.

Очень хорошо.

— И ты все равно идешь с ним? — спросила она.