Измена дракона. Ненужная жена требует развода - Юлий Люцифер

Глава 20. Жена, которая больше не была ненужной

Утро после развода пришло без торжества.

Никаких труб, никаких радостных возгласов под окнами, никакой внезапной легкости, о которой любят говорить люди, никогда не вытаскивавшие себя из сломанной клятвы. Крайтхолл проснулся медленно, тяжело, с больной головой и запахом пепла в коридорах. Вчерашний Суд оставил следы не только в протоколах: на черном полу большого зала еще темнели круги, в западном крыле снимали с дверей пепельные защиты, у нижней лестницы меняли треснувшие камни, а слуги говорили приглушенно, будто боялись спугнуть новый порядок слишком громким словом.

Нина проснулась до рассвета.

Несколько секунд лежала неподвижно, не понимая, что изменилось.

Потом поняла.

На запястье больше не тянуло старой брачной цепью.

Боль осталась. Метка была свежей, нежной, опасной, словно зажившая рана, которую нельзя трогать грязными руками. Но это была уже другая боль: не оттого, что ее держат, а оттого, что она вышла и теперь должна научиться стоять без стен клетки.

Она подняла руку.

В сером предутреннем свете новый знак был почти бесцветным: тонкая золотая линия, рядом серебристая, в центре — маленькая ладонь над огнем. Черная трещина не исчезла совсем, но осыпалась по краям, оставив темный шрам. Нина провела пальцем рядом, не касаясь.

— Хранительница, — сказала она тихо.

Слово прозвучало странно.

Не жена.

Не ненужная.

Не опальная.

Не слабая.

Временная хранительница Огненного Сердца по свободному договору.

И разведенная женщина.

В другом мире, в другой жизни, после развода она проснулась в маленькой съемной квартире, долго смотрела в потолок и не знала, что делать с утром, где никто не имел права требовать от нее отчета. Тогда свобода пахла дешевым кофе, мокрым снегом за окном и страхом не справиться.

Здесь свобода пахла пеплом, солью Красного фьорда и горячим камнем под замком.

Странно, но страх был похож.

У кровати зашевелилась Тая. Девушка спала в кресле, завернувшись в шаль. После вчерашнего она отказалась уходить к себе и заявила, что “старшая при покоях” должна начать службу немедленно, даже если сама еще не понимает, где теперь ее место. Уснула она с футляром лент на коленях.

— Миледи? — Тая подняла голову, растрепанная, сонная, испуганная. — Вам плохо?

— Нет.

— Правда?

— Почти.

— Это значит плохо, но терпимо?

— Ты слишком быстро учишься.

Тая улыбнулась сонно и тут же заплакала.

Не громко. Просто по щекам пошли слезы.

Нина села.

— Тая.

— Простите, миледи. Я вчера держалась. А сегодня… сегодня вы уже не его жена.

Нина смотрела на нее и чувствовала, как у самой подступает к горлу что-то теплое и опасное.

— Уже не его жена, — повторила она.

Тая вытерла лицо рукавом и тут же смутилась:

— Агна ругалась бы за рукав.

— Агна ругается за все, что дышит.

— Нет, только если дышит неправильно.

Нина тихо рассмеялась.

Смех уже меньше отдавал в боку.

В дверь постучали.

Тая вскочила, поправила волосы, схватила футляр с лентами, потом сообразила, что это не нужно, и поставила его обратно.

— Кто?

— Мавина.

— Входите.

Лекарь появилась с сумкой, чашей отвара и лицом человека, который готов был испортить любое историческое утро требованиями к пульсу.

— Жива?

— Доброе утро вам тоже.

— Доброе будет, если вы сегодня не полезете ни в один магический круг.

— Планов не было.

— У вас планы появляются, когда нормальные люди уже падают в обморок.

Мавина села рядом, взяла Нинину руку и осмотрела метку. Долго молчала. Это было тревожнее ее ругани.

— Что?

— Заживает.

Тая ахнула:

— Правда?

— Не перебивай лекаря, девочка. Я еще не решила, радоваться или подозревать подвох.

Нина посмотрела на метку.

— Что значит “заживает”?

— То, что связь больше не рвется между двумя противоположными приказами. Супружеская цепь снята. Хранительская линия отдельная, ровная. Шрам от пепла остался, но не ползет. Если вы будете вести себя как разумный человек, через несколько недель сможете жить не только назло всем.

— А если не буду?

— Тогда я лично попрошу Агну привязать вас к кровати мокрыми простынями. У нее талант.

Тая фыркнула.

Мавина подала отвар.

— Пить.

— Что это?

— То, что мешает героическим женщинам разваливаться после великих свершений.

— Горькое?

— Конечно. Все полезное горькое, кроме молчания, но его вам уже поздно назначать.

Нина выпила.

После Мавины пришла Аврелия.

Дознаватель выглядел так, будто не спала вообще. В руках — папка, на лице — сухая собранность, в глазах — усталость, которую она явно собиралась признать только после смерти всех протоколов.

— Поздравлять не буду, — сказала она.

— И правильно.

— Развод вступил в силу с момента вчерашнего решения. Пластины заверены. Копии уходят короне, Совету северных родов, архиву Эштаров и вам.

Она положила на стол плоский футляр.

Нина открыла.

Внутри лежала серебряная копия нового договора и отдельная запись о разводе.

“Леди Эвелина Роувен освобождена от супружеской связи с лордом Дамианом Эштаром по вине последнего…”

Она читала строку медленно.

Освобождена.

Слово было холодное, юридическое, почти некрасивое.

И прекрасное.

— Что с Севаром? — спросила Нина, закрывая футляр.

— Под королевской охраной. До отправки в столицу — в восточной башне. Пепельный голос заблокирован, руки в серебре, доступ к зеркалам, крови и письмам запрещен. Ночью пытался передать знак одному из стражников. Стражник