Развод с генералом драконов. Хозяйка таверны на краю Севера - Лилия Тимолаева

— Я умею есть плохое и понимать, чем оно отличается от хорошего, — ответила она. — На первое время этого достаточно.

Грета неожиданно усмехнулась.

— Почти честно.

— Север вообще располагает к честности.

Остаток ночи ушёл не на сон, а на первые решения. Они обошли кладовые. Переписали остатки муки и крупы. Вытащили из угла два ящика, в одном из которых мыши давно чувствовали себя законными наследниками. Нашли запас льняных скатертей — серых от пыли, но крепких. Тиль молча принёс воду. Марта, пошатываясь от усталости, всё же начала сортировать посуду: что сколотое — вон, что можно спасти — в отдельную стопку. Грета проверила печь и бурчала так, будто разговаривала с живым, но сильно провинившимся существом.

К рассвету Елена почти не чувствовала ног.

И всё же, когда за окнами начало светлеть, она поняла: впервые с момента, как очнулась в чужом теле, у неё есть не только проблема. У неё есть задача.

А задачи куда удобнее боли.

Утро в «Северном венце» оказалось безжалостным.

Свет не украсил таверну — выставил все её недостатки напоказ. Подтёки на потолке стали очевиднее. Грязь на окнах — гуще. Щели в рамах — шире. Даже столы при дневном свете выглядели так, будто пережили несколько войн и одну неудачную свадьбу.

Елена стояла посреди зала с закатанными рукавами тёплого платья и чувствовала странное удовлетворение.

Теперь хоть видно, с чем воевать.

— Начинаем с зала, — сказала она.

— С кухни, — отрезала Грета.

— С пола, — обречённо простонала Марта.

— С дров, — тихо вставил Тиль.

— С денег, — добавил Бран, который явился, как и обещал, утром, притащив мешок соли, связку копчёного мяса и кислое лицо человека, решившего полюбопытствовать, как быстро сгорит чужой энтузиазм.

Елена оглядела их всех и вдруг рассмеялась.

Негромко. По-настоящему.

Четыре пары глаз уставились на неё с одинаковым недоумением.

— Что? — буркнула Грета.

— Ничего. Просто приятно осознавать, что разорение у нас такое дружное.

— Радость-то какая, — сухо сказала та.

— Именно. Поэтому делаем всё по порядку. Тиль — дрова и вода. Марта — зал, окна, скатерти. Бран, раз уж вы здесь и уже слишком глубоко сунули нос в мои дела, скажите, кто умеет чинить крышу и за сколько.

— Дорого.

— Это не ответ.

— Для вас — дорого.

— Бран.

Он помолчал и всё-таки назвал имя местного мастера.

— Хорошо. Грета — кухня. Я с вами.

Суровая кухарка медленно повернулась к ней.

— Правда, что ли?

— А вы надеялись отвертеться?

— Я надеялась, что столичная леди испугается сажи.

— Я уже жила среди людей, которые пачкают куда сильнее.

Грета коротко фыркнула, и это, кажется, был их первый почти-мир.

К полудню таверна гудела иначе.

Не как умирающее место, где всё давно сдалось, а как дом, которому напомнили, что у него вообще-то есть обязанность жить. Тиль носился так тихо и быстро, что в какой-то момент Елене захотелось поймать его за рукав и убедиться, что он не дух, приставленный к печам. Марта, красная от напряжения и мороза, выбивала пыль из скатертей так яростно, будто мстила всей северной погоде. Бран, ворча, всё-таки помог укрепить дверь в сарай и притащил гвозди. Грета командовала кухней, как полком. Елена мыла, сортировала, пробовала, заставляла переставлять столы, открывать ставни, менять местами бочки и убирать из зала всё, что кричало о бедности громче, чем сама бедность.

Кухня стала первым полем настоящей битвы.

— Нет, — сказала Елена, глядя в котёл. — Это не суп. Это наказание.

— Ещё скажите, вас в столице кормили лучше, — буркнула Грета, шинкуя лук с такой скоростью, будто у овоща были личные грехи.

— Меня в столице кормили красиво. Это разные вещи.

— А здесь не столица.

— И слава богам.

Она подняла крышку с другой кастрюли, вдохнула и задумалась.

Мясной бульон был честным, густым, но тяжёлым. В нём не было ни малейшей попытки понравиться. Только задача насытить человека так, чтобы тот после обеда смог выйти на мороз и не проклясть всё живое.

— Нам нужен запах, — сказала Елена. — Такой, чтобы человек с улицы ещё на пороге понял: здесь тепло. Здесь о нём подумали.

— Запах у нас есть. Дым, жир и капуста.

— Нет. Нужен другой.

— Вы капризничаете.

— Я зарабатываю.

Грета хотела возразить, но замолчала, когда Елена взяла со стола лук, яблоки из зимнего запаса и горсть сушёных трав, найденных в кладовой.

— Что вы делаете? — насторожилась кухарка.

— Пока сама не знаю. Но надеюсь, что не преступление.

Она начала с простого. Лук на жире — до золотистости, а не до мёртвой прозрачности. Тонко нарезанные яблоки туда же, чтобы дать сладость и запах. Щепоть сушёного тимьяна, чёрный перец, мясной сок. Потом — в бульон. Не чтобы “украсить”, а чтобы смягчить северную грубость чем-то тёплым, домашним, почти праздничным.

Грета наблюдала молча, скрестив руки на груди.

— Ещё тесто, — сказала Елена.

— Зачем?

— Затем, что если человек получает миску супа и тёплую лепёшку, он уже не просто ест. Он утешается.

— На тракте не утешаются. На тракте выживают.

— Женщины умеют совмещать.

Она замесила тесто — быстро, ладонями, не изящно, зато уверенно. Простое, на тёплой воде, с жиром и щепотью соли. Руки сначала помнили неуклюже, потом — всё лучше. И когда первые лепёшки легли на раскалённую поверхность, кухня наполнилась таким запахом, что даже Бран сунулся в дверь.

— Это что ещё такое? — подозрительно спросил он.

— Ваше счастье, если не испортим, — ответила Елена.

Он втянул воздух.

— Пахнет… странно.

— Это потому что вкусно, а вы не привыкли.

— Миледи, вы очень уверены в себе для человека, у которого крыша течёт.

— Бран, у меня помимо крыши течёт ещё и терпение. Не мешайте.

Когда первая партия была готова, Елена положила лепёшку на деревянную доску, разломила пополам, и от неё поднялся мягкий, живой пар. Тёплый хлебный запах, сладость яблок, бульон, лук — всё вместе неожиданно напомнило ей не дворец, не прежнюю жизнь и даже не конкретное место.

А дом.

Такой, каким он должен быть, а не каким его сделали.

Грета взяла кусок первой. Откусила. Прожевала. Потом ещё кусочек.

Ничего не сказала.

Это насторожило сильнее любой критики.

— Ну? — спросила Елена.

Кухарка медленно подняла на неё взгляд.

— Ненавижу, когда вы правы с первого раза.

Елена улыбнулась.

— Значит, я права?

— Значит, это можно продавать.

Вот это уже было почти признанием в любви.

Они доработали меню к вечеру. Суп сделали гуще и ароматнее. Добавили лепёшки. Из остатков крупы и сухофруктов Елена придумала сладкую кашу на молоке для утра — не роскошную, но уютную. Марта выстирала скатерти и, хоть руки у неё покраснели,