Доктор Артур. Эхо ее сердца - Иман Кальби

Вошли вдвоем. Якуба не втягивали. Он контролировал за периметром- чтобы в случае форс-мажора было кому действовать лояльно, решительно и оперативно.

Нас уже ждали.

Он сидел у окна, в бархатном кресле, в идеально отутюженном пиджаке цвета темного вина, с бокалом коньяка. Без тени спешки. Без тени смущения или страдания на лице.

Когда я вошел – он даже не встал.

– Ну здравствуй, доктор, – сказал лениво, с еле заметной усмешкой. Совсем не так, как заискивал передо мной, когда предлагал вписаться в его сообщники и лишить Нику памяти, – Похоже, ты решил сыграть в рыцаря. Или… в Казанову… Со вторым, правда, сомнительно. Моя жена холодна и фригидна. Тут ты, дружок, просчитался…

Я молчал. Смотрел и молчал.

Он кивнул на Амирa.

– А это, видимо, твой охранник, да? Или все же тот самый брат с Северного фронта, который подчищает за тобой хвосты?

– Если ты вызвал нас сюда, чтобы блеснуть юмором, зря тратим время, – ответил Амир спокойно, но в голосе звенела сталь.

Астахов отпил коньяк, скривил губы.

– Хорошо. К делу. Что ты хочешь, Титалович? Деньги? Договоримся? Я приехал за женой. Мы же на Кавказе. Разве по понятиям уводить замужнюю? Тебе по закону руку никто не пожмет. Я уже молчу про то, что Вероника- шлюха, раз поехала с чужим мужиком…

Он специально произнес ее имя с растяжкой, будто пробуя вкус на языке.

Я медленно сделал шаг ближе. Очень медленно. Так, как подходят к дикой собаке, прежде чем перерезать ей горло.

– Вероника – не предмет торга. Это человек. Женщина, которую ты изнасиловал, изолировал, запугал и превратил в собственную куклу. Я не играю в игры, Астахов. Я не политик. Я хирург. Я всегда добираюсь до сути, иначе болезнь не устранить. Эта женщина теперь моя и останется со мной. И нет, она не шлюха, а мне будут и дальше пожимать руку. Знаешь, почему? Потому что она никогда не была твоей. Ты ее тюремщик, а не муж.

– Громкие слова, – пожал плечами он, – Но ты же понимаешь, что все это звучит… очень романтично только для тебя. У нее фамилия – моя. Брак – законный. Документы – безупречные. Свидетелей твоих гнусных обвинений в мой адрес нет.

Я усмехнулся. И сделал последний шаг, чтобы оказаться вплотную.

– Есть. Теперь – есть.

Амир молча положил на стол тонкую кожаную папку. Астахов чуть подался вперед, открыл. Просмотрел несколько страниц. Замер.

В его лице что-то дрогнуло. Только на миг. Но я видел.

– Ты ведь любишь детские дома, Дима, – сказал Амир спокойно. – Приюты. Интернаты. Все это такая благородная ширма. И такая удобная среда. Где девочка не может сказать «нет», а потом просто «поступает» в Москву по твоей программе. Удивительно, сколько «одаренных» сирот ты подобрал. Ты даже не скрывал своей тяги к юным. У тебя целая коллекция, не так ли? Среди них и несовершеннолетние есть… Даже медицинские освидетельствования после твоих «бесед и посещений»…

Астахов закрыл папку. Отложил в сторону. В голосе его появился хрип:

– Шантаж?

– Правда, – отрезал я. – И это только начало. Ты был уверен, что тебя не поймают. Но ты ошибся. Она – не единственная. Но она – последняя, да? Почему она? Слишком красивая или мать оказалась чрезмерно боевой и ты понял, что не сможешь замять? Другие ведь и вовсе были без родителей. Или дети алкоголиков и наркоманов, которым глубоко плевать на отпрысков…

Он резко встал. Его лицо стало другим. Настоящим. Мерзким. Отталкивающим.

– Ты хочешь эту малохольную? Хорошо. Забирай. Только не смей думать, что ты победил. Сломаешь ты ее быстрее, чем я. Она вся – из трещин. Из шрамов. Из боли. Ты влюбился в иллюзию. Она не цельная. Она – бракованная.

У меня резко сдавило грудь. Пульс в ушах забился, как молот.

– Я бы не стал ее брать, если бы знал, что у нее сердце чужое. Она потому, наверное, такая отрешенная от мира. Недоженщина…

Я даже не понял, как подошел совсем вплотную и с размаху врезал ему кулаком по челюсти.

Он отлетел назад. Ударился о стол. Посуда зазвенела.

Я шел за ним, как зверь. Наступал. Еще удар. И еще. Я бил его так, как никогда не бил в жизни. За каждую девочку. За каждую травму. За Лейлу. За Веронику.

– Это тебе за всё, тварь! За нее! За то, как ты дышал в мою сторону! За сердце, которое она носит, а ты посмел обесценить!

Он хрипел, кашлял, закрыл лицо руками, из нос ручьем текла кровь.

Амир оттащил меня с трудом. У него был крепкий хват. Сердце колотилось как в операционной перед разрезом.

– Всё, брат. Всё. Поехали. Он уже проиграл. Мы выиграли. Его сейчас же выкинут из республики, как собаку, а следующий этап- из Госдумы. Таким место в параши морально опущенными, а не законы принимать и в благодетелей играть… Я доведу это дело до конца, обещаю…

Я выдохнул.

Последний взгляд – на эту пустую, избитую распухшую куклу в костюме за полмиллиона. Он больше не казался хищником. Только напуганным старым шакалом с поджатым хвостом.

– Если еще раз приблизишься к ней… я не буду бить. Я буду резать. Понял?

Астахов не ответил. Только отвернулся, вытирая кровь с губ.

Я вышел из этого здания в холодный, чистый воздух. И впервые за долгое время почувствовал вкус свободы. Не своей. Ее.

ГЛАВА 12

ВЕРОНИКА

Он вернулся вечером. Уже сумерки опустились на горы. Всё вокруг дышало покоем, а я стояла на веранде, натягивая на себя плед, будто щит.

Машина свернула в подворотню резко, с хрустом гравия. Я узнала ее по глухому мотору, по неоновой линии фар.

Он вышел.

Высокий. Молчаливый. И – разбитый.

Костяшки на руках в крови. На запястье – потеки. Лицо спокойное, но под этой мимической гладью – что-то огромное, как вулкан перед извержением.

Я бросилась к нему, не помня себя.

– Ты… ты где был? Почему не сказал? – почти сорвалось с губ, но я подавила. Просто прижалась. Он пах как всегда – кожей, ветром и сталью.

Он обнял меня. Сильно. Как в ту ночь.

– Все хорошо. – тихо сказал он.

Но нет. Не хорошо.

Он теперь смотрел на меня иначе. Тепло – да. Но как-то будто… изучающе что ли. Не как на женщину, к которой хочется прижаться, с которой провел страстную ночь и теперь делишь сладкую интимную тайну, а как на… ребус. Задачу. Тайну.

И мне сразу стало страшно.