Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

кости собственной спиной.— Я вижу, вы довольны собой.— Я довольна результатом. Это разные вещи.— Неужели?Ливия слегка склонила голову.— Я тщеславна ровно настолько, чтобы любить хорошо сделанную работу.Уголок рта Беатриче дрогнул. Это было так мимолётно, что никто, кроме Ливии, наверное, и не заметил бы. Но Ливия заметила.О, подумала она. А ты не совсем каменная.— Что ж, — сказала аббатиса. — Кухня действительно стала… удобнее.У Костанцы вырвался звук, похожий на восторженный хрип быка.Франческа побледнела.Агнета чуть не перекрестилась от счастья.Ливия только приподняла бровь.— «Удобнее»? Это всё? После такого подвига?— Не искушайте меня, сестра Ливия. Я ещё не решила, благодарить вас или назначить наказание за самоуправство.— Благодарность я переживу тяжелее.Теперь Беатриче уже не смогла скрыть мимолётного, очень тонкого, почти злого веселья в глазах.— Это я уже поняла.Она обвела взглядом остальных.— Костанца.— Да, матушка.— Если завтра к полудню вы скажете мне, что новое устройство мешает работе, всё вернут как было.Костанца так искренне ужаснулась, что её круглое лицо стало почти трагическим.— Матушка, да я скорее обратно в мир уйду, чем позволю вернуть ведро к проходу.Кухня ахнула. Кто-то прыснул. Франческа возмущённо выдохнула.Ливия же медленно улыбнулась.Матушка Беатриче скользнула по ней взглядом.— А вы, сестра Ливия, раз уж проявили такую неуместную прыть в хозяйственных делах, завтра отправитесь в лекарственный сад. Посмотрим, умеете ли вы не только говорить, но и видеть.— Вижу я прекрасно, — сказала Ливия.— Вот и проверим.Аббатиса развернулась и ушла.Только когда она скрылась в галерее, кухня снова ожила. Вздохи, шёпот, хихиканье, лязг посуды.Костанца подошла к Ливии и вдруг сгребла её в объятия с таким размахом, что у той хрустнули кости.— Ты бесноватое чудо, — объявила она с восторгом. — Я тебя обожаю.— Осторожнее, — прохрипела Ливия из её мучных объятий. — У меня лицо красивое, не помни.Костанца заревела от смеха. Агнета закрыла рот ладонью, но уже не от страха, а чтобы не расхохотаться слишком громко. Даже Маддалена улыбалась открыто, по-детски, впервые не похожая на испуганного воробья.Только Франческа осталась в стороне.Она стояла у стола с сухим, непроницаемым лицом, но пальцы у неё были сцеплены слишком крепко. Ливия поймала её взгляд. В нём уже не было одного только презрения. Там появилось что-то более опасное — настороженность.Она меня запомнила, подумала Ливия. И не простит.Что ж. Тем лучше.Солнце уходило за стены монастыря медленно, янтарно. Во дворе запахло вечерней прохладой, сырой землёй и травами. Где-то звякнул колокол к вечерней молитве. Женщины начали расходиться — кто в трапезную, кто к умыванию, кто в сад, кто в кельи.Ливия вышла из кухни последней.Во дворе уже тянулись длинные тени арок. Возле колодца две послушницы шептались и при виде неё резко замолчали. На галерее старая сестра Бьянка, та самая, которой носили бульон, сидела на скамье, укутанная в тёмный платок, и смотрела на Ливию с интересом старой кошки.Воздух был мягкий. После кухонного жара он казался прохладным, почти шёлковым. Где-то далеко за стенами монастыря жила Болонья — её город, и не её город, молодой и древний одновременно. Там были башни, рынки, шум, мужики, ослы, грязь, реки, специи, драки, сделки. А здесь — камень, женщины, правила, молитвы и тонкая, опасная тишина, под которой уже начинало шевелиться нечто новое.Шухер, мрачно и довольно подумала Ливия.Она подняла глаза к окну верхней галереи.За решётчатым проёмом стояла матушка Беатриче. Высокая чёрная фигура на фоне закатного света. Она не скрывалась. Просто смотрела вниз — прямо на Ливию.Они встретились взглядами.Ливия не отвела глаз.И не поклонилась.Только чуть-чуть, едва заметно, приподняла подбородок, будто говорила без слов: ну что, матушка, первый раунд?Лицо Беатриче осталось неподвижным. Но спустя мгновение аббатиса медленно скрылась в глубине коридора.Ливия стояла ещё секунду, чувствуя, как по спине пробегает странный холодок — не страха, нет. Азарта.Потом она посмотрела на свои тонкие руки, испачканные мукой, на узкие запястья, на длинные пальцы, на край тёмного рукава.И вдруг тихо, сама себе, почти нежно сказала:— Ну всё, девочка. Кажется, мы здесь надолго.А где-то за стеной, в лекарственном саду, уже пахло мятой, шалфеем, влажной землёй и новой неприятностью, которая ждала её завтра.

Глава 3

Глава 3

Наутро монастырь Санта-Кьяра проснулся так, будто под его каменными сводами кто-то ночью выпустил не беса, а слух.Ливия открыла глаза ещё до колокола.Не потому, что выспалась. С этим в монастыре пока всё было сложно: тюфяк, набитый соломой, не соглашался с её представлениями о человеческом достоинстве, а привычка просыпаться от малейшего шороха, выработанная годами стройки, никуда не делась даже после банановой смерти. Просто за дверью уже шевелилась жизнь — не обычная утренняя, размеренная, а взбудораженная, сдержанно-пугливая, слишком шёпотная.Так шепчутся не о погоде.Так шепчутся, когда приехала проверка, кто-то украл деньги или хозяин дома внезапно вспомнил, что умеет гневаться.Ливия лежала на спине и смотрела в тёмные балки над головой. В щель окна лился бледный, ещё прохладный свет. От каменных стен тянуло сыростью. Пахло воском, старым полотном, золой и чем-то травяным — кажется, шалфеем или рутой, которыми здесь пытались победить всё сразу: болезни, дурной воздух, тоску и, возможно, женские разговоры.За дверью снова зашептались. Потом быстро прошли две пары ног. Затем кто-то шёпотом сказал:— Только никому не говори.И тут же другой голос, тоже шёпотом, но с готовностью разнести новость до Сицилии, ответил:— Я? Да разве ж я...Ливия закрыла глаза ладонью.— Ну всё, — пробормотала она. — Значит, приехал кто-то важный, неприятный и мужского пола.Она сама не знала, почему решила именно так. Возможно, потому что женщины в подобных местах создают тревогу иначе — шире, гуще, с плачем и суетой. А здесь было что-то более сдержанное, колючее. Мужская опасность за стенами женского мира.Колокол ударил, тяжело и низко. День начался.Ливия села, спустила ноги на ледяной каменный пол и поморщилась.— Хоть бы раз, — буркнула она, — хоть бы раз проснуться в раю. С горячей водой. И с нормальным туалетом.Её новое тело, к счастью, уже не напоминало о лихорадке так жестоко, как в первые часы. Голова была ясной, ноги послушными, горло почти не саднило. И всё равно в первые секунды после пробуждения её каждый раз подстерегал один и тот же удар: тонкие запястья, узкие ступни, лёгкость в спине, коса, тяжёлая и толстая, как живое существо, перекинутая через плечо. Юность, которую она не заказывала, но получила.Ливия встала, потянулась и на