Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

шалфей, фенхель, полынь, рута, лаванда — всё это дышало влажной зеленью, терпкой свежестью, горчинкой и тонким медовым запахом прогретой земли. Росой блестели широкие листья мальвы. У стены вились ещё голые после зимы плети винограда. За садом тянулась небольшая рощица из кипарисов и олив, а чуть дальше стоял гостевой домик — каменный, двухэтажный, с деревянной галереей и маленькими окнами.Именно там, значит, поселили королевского уполномоченного.Ливия вдохнула глубже. Воздух здесь был другим — живым. После кухни, дыма, воска и тесных коридоров он казался почти лекарством.Матушка Беатриче нашлась сразу.Она ходила по дальней аллее между грядками шалфея и пижмы. Не гуляла, нет. Именно ходила — размеренно, быстро, с руками, спрятанными в широкие рукава, с таким напряжённым спокойствием, что Ливия мысленно одобрила.Да, именно так и ходят люди, которые боятся не за себя, а за последствия.Она остановилась на перекрёстке дорожек и подождала, пока аббатиса приблизится.Беатриче заметила её за несколько шагов до встречи, но виду не подала. Только чуть сильнее сжала губы.— Сестра Ливия, — сказала она, когда оказалась рядом. — Если вы пришли шутить, выбрали дурное время.— А если не шутить?— Тогда, возможно, время чуть лучше.Ливия посмотрела ей прямо в лицо. Вблизи усталость Беатриче была виднее. Не слабость — Боже упаси. Эта женщина, наверное, и на смертном одре сумела бы сидеть как королева. Но усталость ночи, злости и принятых решений всё же отразилась в мелочах: сухость губ, чуть более медленное движение век, напряжённая складка между бровями.— Подняли бумаги? — спросила Ливия.Беатриче остановилась.— Вас это не касается.— Уже касалось вчера, когда я переставила вашу кухню. И касается теперь, потому что, если по монастырю начнётся тряска, её почувствуют все.— Вы говорите так, будто долго имели дело с проверками.«Ещё бы», — подумала Ливия, вспомнив муниципальные комиссии, пожарников, бухгалтерию и подрядчиков с невинными глазами.— Имела дело с людьми, которые сначала приходят с печатью, а потом ищут в бумагах не правду, а повод, — сказала она вслух.Беатриче внимательно посмотрела на неё.— Иногда вы говорите так, будто прожили не свои годы.Ливия едва заметно улыбнулась.— Это болезнь. Очень редкая. Называется “осточертело терпеть глупость”.К удивлению Ливии, Беатриче не осадила её. Только выдохнула чуть глубже и пошла дальше по аллее. Ливия, не спрашивая дозволения, пошла рядом.Сад молчал. Под ногами похрустывал мелкий камень. Ветер едва трогал край покрывала аббатисы. Над грядкой гудела пчела.— Жалоба пришла в канцелярию епископа, — сказала Беатриче наконец. — Оттуда — к городским властям. От городских властей — к королевскому советнику. Был назначен человек для проверки счетов монастыря.— На что именно жалуются?— На несоответствие между пожертвованиями, расходами и тем, что якобы хранится у нас в запасах.Ливия хмыкнула.— “Якобы” — слово полезное. Кто-то знает цифры?— Кто-то знает достаточно, чтобы составить убедительное письмо.— Или имеет доступ к книгам.Беатриче посмотрела на неё коротко, остро.— Вот именно.Ливия немного замедлила шаг.— Вы подозреваете кого-то из своих?— Я не имею права подозревать без доказательств.— Это красивый ответ, матушка. Но бесполезный.Беатриче остановилась снова. Повернулась к ней всем корпусом. На её сером лице читалась усталость человека, который слишком долго держал всё под контролем, а теперь вынужден признать, что где-то под самым носом завёлся червь.— Хорошо, — сказала она. — Да. Я подозреваю, что ошибка — не моя.Ливия не стала спрашивать «а чья». По лицу Беатриче и без того было понятно: мысль уже есть. Ей только больно произнести её вслух.— Помощница? — тихо спросила она.И увидела, как у аббатисы дрогнули веки.Вот и ответ.— Сестра Фьора ведёт часть хозяйственных записей уже пять лет, — сказала Беатриче после короткой паузы. — Я всегда считала её аккуратной. Преданной. Скромной.«Ага», — подумала Ливия. «Самые опасные крысы всегда выглядят скромными».— И теперь?— Теперь я вижу, что некоторые книги сведены странно. Не грубо. Не так, чтобы бросилось в глаза сразу. Но... странно.— Значит, ваш человек умён.— Или осторожен.— Обычно это одно и то же, — заметила Ливия.Они снова пошли.Сад раскрылся шире. Дальше за аллеей стояла беседка из тёмного дерева, увитая ещё не распустившимся виноградом. За ней виднелась каменная дорожка к гостевому дому. На верхней галерее мелькнула тень — мужская, высокая.Ливия заметила это краем глаза, но не подала вида.Пусть смотрит.— Давайте я помогу, — сказала она.Беатриче посмотрела на неё так, словно услышала что-то одновременно нелепое и соблазнительное.— Вы?— Я.— Чем именно? Рассмешите проверяющего до смерти?— Это был бы быстрый способ решения вопроса, но, боюсь, не самый христианский.— Сестра Ливия...— Я серьёзно, матушка.Она остановилась и развернулась к аббатисе лицом. Солнце легло ей на щёки, на выбившийся из-под покрывала завиток волос, на длинную косу, лежащую на груди. В таком свете она действительно была похожа на юную благочестивую картинку — если не смотреть в глаза. А в глазах у неё была та самая взрослая, цепкая сталь, от которой когда-то бледнели поставщики кирпича.— Поднимут книги? Поднимут. Сверят пожертвования, траты, запасы, ткани, зерно, масло, свечи, травы, всё до последней ложки мёда. Если там есть петли, их надо увидеть раньше него. Если книги сведены криво, надо понять, где. Если кто-то подделывал — надо вычислить, как.Беатриче слушала, не перебивая.— И вы полагаете, что умеете это лучше моих сестёр?— Я полагаю, что умею смотреть на бардак без благоговения.— Это не бардак. Это книги монастыря.— Все книги — просто книги, пока в них не начинают прятать ложь.Тонкая складка между бровями Беатриче стала глубже.— А если я позволю вам сунуть нос в хозяйственные записи, что получу взамен?Ливия усмехнулась.— Не “что получу”, а “что не потеряете”. Я не умею молиться до просветления, матушка. Но умею искать, где цифры начинают пахнуть тухлятиной.Аббатиса издала короткий сухой смешок. Не весёлый — скорей нервный.— Вы говорите как лавочник, а не как благородная девушка.— Зато полезный лавочник.— И что же вы захотите за помощь?Ливия не отвела взгляда.— Когда-нибудь я попрошу вас отпустить меня.Беатриче молчала.Ветер шевельнул рукав её одеяния. Где-то в кронах щёлкнула птица.— Вы и так вольны, — сказала наконец аббатиса.— Нет. Не лгите мне хотя бы сейчас. Пока я не достигла совершеннолетия, я связана волей покойного отца, волей братьев, вашим уставом и своим приданым, которое очень удобно легло в стены этого монастыря.— Вы говорите дерзко.— Я говорю точно.— И вы всерьёз полагаете, что я пообещаю подобное за несколько проверенных страниц?Ливия пожала плечом.— Вы ничего не теряете. Если я бесполезна, мы об этом быстро узнаем. Если полезна — вы получаете шанс удержать монастырь от позора.