Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер

class="p1"/>

Я увидела, как едва заметно изменился его взгляд. Он скользнул по моим рукам. Потом к лицу. Потом снова к рукам.

Я опустила глаза.

На кончиках пальцев будто собиралось едва уловимое тепло. Не свет, не огонь — просто ощущение, что внутри меня есть что-то еще, кроме злости и пульса.

Я сжала ладонь.

Тепло тут же спряталось.

— Что это? — спросил он.

— Хотела бы я знать.

Он сделал короткий шаг ближе и вдруг взял меня за запястье.

Резко.

Не грубо настолько, чтобы это можно было назвать болью. Но достаточно властно, чтобы напомнить: он привык брать, проверять, удерживать.

Меня обожгло не его прикосновение, а сам жест.

Слишком знакомый в своей сути.

Не просьба. Не контакт. Контроль.

Во мне мгновенно вскинулась ярость.

— Отпустите, — сказала я.

Он не отпустил.

Его пальцы сомкнулись крепче.

— Откуда это?

— Спросите у своей жены, — ответила я ледяно.

Он замер.

Я тоже поняла, что снова сказала лишнее. Но теперь было поздно.

— Что это должно значить? — тихо спросил он.

Наши взгляды столкнулись.

И вдруг я очень ясно увидела: Арден не просто жестокий холодный муж. Он чего-то не знает. Или не знал раньше. Или сейчас впервые видит во мне то, чего не ожидал увидеть никогда.

Это была маленькая трещина в его уверенности.

И я не собиралась ее заделывать.

— Это должно значить, — сказала я, — что вы очень плохо знали женщину, на которой женились.

Его взгляд стал еще внимательнее.

— Я знаю вас достаточно.

— Нет, милорд. Вы знали ту, которая пыталась заслужить ваше расположение.

Слова вырвались сами. И в ту же секунду внутри снова странно кольнуло — будто эхом откликнулась сама Эвелина.

Я резко дернула руку, и на этот раз он отпустил.

Слишком поздно, но все же.

Я отступила на шаг.

— Больше не прикасайтесь ко мне без разрешения, — произнесла я.

Вот теперь он действительно разозлился.

Не внешне — голос и лицо оставались почти прежними. Но в глазах потемнело.

— Вы забываете, с кем разговариваете.

— С мужем, который считает, что может унижать жену, а потом требовать от нее тишины. Поверьте, это невозможно забыть.

— Вы моя жена.

— На бумаге. По договору. По вашей семейной выгоде. Но не смейте произносить это так, будто в этом слове есть хоть капля уважения.

Он резко выпрямился.

— Достаточно.

— Да, — сказала я. — Вот и я так думаю. Достаточно.

Несколько секунд мы просто стояли и смотрели друг на друга.

Я слышала свое дыхание. Тиканье часов на каминной полке. Треск полена в огне.

А потом Арден произнес то, ради чего, видимо, и звал меня сюда.

— На зимнем приеме вы будете вести себя безупречно.

Я медленно вскинула бровь.

— Даже не сомневаюсь.

— Вы будете рядом со мной.

Это меня удивило.

Он заметил.

— Разумеется, — продолжил он уже холоднее. — Как моя жена. И вы не позволите себе ни одного шага, который даст повод для сплетен.

— А Селеста?

Он выдержал паузу.

— Это вас не касается.

Я тихо выдохнула.

— Поразительно. Когда дело касается моего унижения — это мой долг. Когда вопрос касается вашей любовницы — это меня не касается.

— Вы переходите границу снова.

— Нет. Я просто впервые вижу ее так ясно.

Он замолчал.

Потом неожиданно спросил:

— Чего вы хотите?

Вопрос прозвучал почти резко. Будто он сам не привык его задавать.

Я посмотрела на него внимательно.

Вот это уже было интересно.

Потому что люди вроде него обычно не спрашивают, чего ты хочешь. Они спрашивают, что ты сделала, почему нарушила, как собираешься исправить. Но не это.

Чего ты хочешь.

Может, он и правда впервые говорил не с той Эвелиной, к которой привык.

— Я хочу, — медленно произнесла я, — чтобы со мной перестали обращаться как с пустым местом.

— Это все?

— Для начала — да.

Он изучал мое лицо так долго, что это стало почти осязаемо.

— Тогда начните с себя, — сказал он наконец. — Женщина, которая хочет уважения, не устраивает истерики за столом.

Я улыбнулась. Холодно. Почти ласково.

— А мужчина, который хочет покоя в доме, не сажает любовницу напротив жены за завтраком.

Что-то острое мелькнуло в его глазах. Раздражение. Признание удара. Может быть, даже тень вины — слишком слабая, чтобы за нее можно было уцепиться.

— Уходите, Эвелина, — сказал он.

Вот и все.

Разговор окончен. Как всегда: когда правда становится неудобной, власть заканчивает беседу.

Я развернулась к двери.

И уже у самого выхода остановилась.

Не потому, что колебалась.

Потому что вдруг очень четко поняла: если сейчас уйду молча, он решит, что все вернулось в привычные рамки. Что жена выплеснула эмоции, услышала приказ, получила границы и дальше будет тише.

Нет.

Не будет.

Я повернулась к нему через плечо.

— Еще одно, милорд.

Он не ответил. Только посмотрел.

— Вчера вы сказали мне помнить свое место. Так вот. Я его действительно запомнила.

Я выдержала короткую паузу.

— И теперь собираюсь занять его полностью.

Его лицо не изменилось.

Но взгляд — да.

Там впервые появилось нечто новое.

Не презрение. Не раздражение. Не просто холодный контроль.

Опасливый интерес.

Как если бы перед ним вдруг шевельнулась змея там, где он привык видеть шелковую ленту.

Я открыла дверь и вышла.

Мира тут же вскочила с банкетки.

— Госпожа!

— Я все еще жива, — сказала я.

— Что он сказал? Он сердился? Он…

— Он привык, что его слушаются.

Мы пошли обратно по коридору. Только теперь шаги звучали иначе. Или это мне так казалось.

— А вы? — осторожно спросила Мира.