Пышка против, или Душнилам вход воспрещен! - Юлия Обручева

— Это разрыв! Вы — золото! Арбатов, тебя хотят усыновить, женить и сделать президентом одновременно! — вопит Слава, утирая невидимую слезу счастья.

Мы с Тимуром переглядываемся. Он хмыкает, берет свою куртку и кивает мне на дверь:

— Пойдем, фея-крестная. Твоим забитым мышцам нужен массаж, пока они окончательно не превратились в камень.

Путь до парковки превращается в изощренную пытку.

Во-первых, мои ноги после субботнего кроссфита все еще функционируют в режиме «ржавый дровосек».

Во-вторых, Тимур идет рядом. Слишком близко. От него пахнет морозным воздухом, кедром и какой-то возмутительной мужской уверенностью.

Я иду, переваливаясь с ноги на ногу, и чувствую, как внутри меня закипает ядерный реактор из смущения, злости на саму себя и… чего-то еще, теплого и пугающе огромного.

Он защитил женщину.

Он, черт возьми, оказался нормальным, глубоким, правильным мужиком за фасадом этого своего «нет боли, нет прогресса»!

Как мне теперь с этим работать?! Как мне его ненавидеть?!

Мы подходим к его машине. Разумеется, это гигантский, матово-черный, пугающе чистый внедорожник, размером с небольшую однокомнатную квартиру.

Тимур открывает пассажирскую дверь.

Высота подножки находится где-то на уровне моего колена.

Я тоскливо смотрю на этот Эверест, поднимаю ногу, пытаюсь согнуть ее, чтобы забраться в салон, и издаю тихий, жалкий скулеж.

Субботние приседания передают мне пламенный привет.

Сзади раздается тихий вздох.

Большие, горячие ладони ложатся мне на талию. Тимур даже не напрягается — он просто слегка приподнимает меня, как пушинку, и легко ставит на подножку.

Его руки задерживаются на моих боках всего на долю секунды дольше положенного. И эта миллисекунда становится последней каплей. Мои предохранители сгорают.

Я резко разворачиваюсь, и оказываюсь с ним лицом к лицу. Так как я стою на подножке джипа, мы наконец-то одного роста.

— Прекрати! — выпаливаю я, тыча пальцем прямо в его идеальную грудную клетку.

Тимур даже не думает отступать. Он делает шаг вперед, оказываясь между открытой дверью и мной. Капкан захлопнулся.

— Что прекратить, Соня? — его голос звучит низко и обманчиво спокойно, но в темных глазах вспыхивает тот самый опасный огонек, который я видела на воздушной йоге.

— Вот это все! — я делаю неопределенный взмах руками, едва не попадая ему по носу. — Прекрати ломать мою концепцию! Ты должен был быть токсичным, невыносимым качком, который ест брокколи и ненавидит радость! Я должна была воевать с тобой в эфире! А ты… ты…

— Я — что? — он делает еще полшага вперед. Наши плечи соприкасаются. Мое сердце бьется так сильно, что, кажется, сейчас проломит ребра.

— Ты отчитываешь абьюзеров в прямом эфире! — отчаянно шепчу я, чувствуя, как у меня предательски дрожат губы. — Ты заставляешь половину города влюбиться в тебя! Ты поднимаешь меня в свою огромную страшную машину так, будто я сделана из хрусталя, хотя мы оба знаем, что я вешу больше, чем твоя штанга на разминке! Ты… ты портишь мне всю статистику, Арбатов! Как мне теперь с тобой ругаться?!

Тимур смотрит на мое пылающее возмущением лицо. Уголки его губ медленно ползут вверх, складываясь в ту самую дьявольскую, абсолютно обезоруживающую улыбку. Он поднимает руки и опирается ими о крышу и дверцу машины по обе стороны от меня.

Я оказываюсь в ловушке из его рук, запаха кедра и его тяжелого, пронизывающего взгляда.

— Можешь ругаться со мной сколько влезет, фея, — его голос падает до вибрирующего, бархатного шепота.

Он наклоняется так близко, что его дыхание обжигает мне щеку.

— Можешь топить мои эклеры в протеине. Можешь связывать меня розовыми шнурками под потолком. Но я никуда не уйду.

Я сглатываю пересохшим горлом. Воздуха катастрофически не хватает.

— Почему? — выдыхаю я, не в силах отвести взгляд от его губ.

— Потому что, — он медленно поднимает руку и костяшками пальцев касается моей пылающей щеки, убирая выбившуюся прядь волос за ухо, — ты единственная женщина, которая заставила меня танцевать сальсу в уме и которая смотрит на меня так, будто готова убить и поцеловать одновременно.

Мой пульс взлетает до кроссфитовских значений.

— Я не собираюсь тебя целовать, Арбатов, — шепчу я, хотя мое тело отчаянно тянется к нему.

— Я знаю, — хрипло отзывается он, сокращая последние миллиметры между нами. — Поэтому целовать буду я.

Его губы накрывают мои — горячо, властно, с той самой бескомпромиссной мужской уверенностью, которая сводила меня с ума всю эту неделю.

Это не ванильный поцелуй из романтических комедий.

Это поцелуй-завоевание, от которого у меня подкашиваются ноги.

И если бы не его сильные руки, мгновенно обхватившие меня за талию и прижавшие к его груди, я бы точно рухнула на асфальт парковки.

Я вцепляюсь пальцами в ворот его куртки, отвечая на поцелуй с такой же первобытной, голодной отдачей, забывая обо всем: о бодипозитиве, о рейтингах Славы, о ноющих после приседаний мышцах.

Мир сужается до двух человек. Меня и Тимура.

Глава 13

Полгода спустя

Воздух в белоснежном шатре пахнет пионами, моей любимой бурбонской ванилью и едва уловимо — тем самым кедровым одеколоном, от которого у меня до сих пор предательски подкашиваются колени.

Я стою перед огромным зеркалом.

На мне платье, в котором столько слоев фатина, что я напоминаю гигантское, невероятно дорогое безе. Моя внутренняя фея-крестная ликует.

Вокруг меня ураганом носится мама. Она плачет, смеется, снова плачет и пытается одновременно поправить мне фату и впихнуть в меня бутерброд с икрой.

— Сонечка, доченька! — всхлипывает она, промокая глаза платочком. — Ну наконец-то! Я уж думала, что ты останешься старой девой. А тут… ну какой мужчина! Гора! Каменная стена! Правда, — мама вдруг понижает голос до заговорщицкого шепота, — ест он пугающе много. Я ему вчера большую миску холодца предложила, думала, на неделю хватит, а он сказал, что это отличный коллаген для суставов, и съел за один присест! Но ничего, я еще наварю! Главное — мужское плечо!

Я смеюсь, отбиваясь от бутерброда.

В банкетном зале творится абсолютный сюрреализм.

Наша свадьба — это наглядное пособие по столкновению двух миров.

С правой стороны столов щебечут мои родственницы — уютные тетушки в шелках, обсуждающие рецепты тортов, и мои подруги с радио.

С левой стороны возвышаются друзья Тимура из «Ангара». Они похожи на отряд телохранителей в костюмах, которые трещат на их бицепсах.

Они пьют минералку, подозрительно косятся на пятиярусный торт и, кажется, мысленно высчитывают его калорийность.

Начинает играть музыка. Я делаю глубокий вдох и выхожу к алтарю.

Тимур стоит там.

В черном смокинге, который пришлось шить на заказ, потому что ни один стандартный бренд не смог вместить эти плечи.

Когда