Пышка против, или Душнилам вход воспрещен! - Юлия Обручева

Вся его обычная суровость, вся эта броня «нет боли, нет прогресса» растворяется без остатка.

В его темных глазах вспыхивает такой горячий, собственнический и одновременно нежный огонь, что я на секунду забываю, как дышать.

Он делает шаг мне навстречу, берет мою руку в свою, и подносит к губам.

— Ты выглядишь как самое опасное углеводное искушение в моей жизни, фея, — хрипло шепчет он так, чтобы слышала только я.

— Придется тебе нарушить диету, Арбатов. На всю оставшуюся жизнь, — шепчу я в ответ, счастливо улыбаясь.

Церемония проходит как в тумане. Я помню только тепло его ладоней и то, как твердо и уверенно он сказал «Да», глядя мне прямо в душу.

А потом начинается банкет.

Когда дело доходит до тостов, к микрофону, расталкивая гостей, пробирается наш продюсер Слава.

Он сияет ярче, чем софиты в студии. В руках у него странный, длинный предмет, обернутый в подарочную бумагу.

— Дорогие молодожены! — вещает Слава своим лучшим эфирным голосом. — Я помню день, когда вас закрыли в одной студии. Я пил валерьянку литрами и молился, чтобы вы не убили друг друга микрофонными стойками. А в итоге вы выдали такие рейтинги… и такую любовь, что у нас теперь спонсоры в очереди стоят!

Слава эффектно срывает бумагу с подарка. Зал ахает, а Тимур рядом со мной начинает глухо смеяться.

Это клюшка. Но не простая, а двухсторонняя. У нее два крюка на разных концах одной рукоятки.

— Что это, Слава? Орудие инквизиции? — со смехом спрашиваю я в микрофон.

— Это, Сонечка, символ вашего союза! — торжественно заявляет продюсер. — Вы — два совершенно разных полюса. Один защищает зефирки, другой тягает железо. Но теперь вы на одной рукоятке! Эта клюшка для того, чтобы вы могли отбиваться от любых проблем.

Гости взрываются аплодисментами. Мои тетушки умиленно вытирают слезы, а суровые кроссфитеры одобрительно стучат кулаками по столам.

Объявляют первый танец.

Тимур уверенно притягивает меня к себе.

Мое фатиновое безумие путается в его ногах, но ему, кажется, абсолютно плевать. Он обнимает меня за талию так крепко, словно боится, что я растворюсь в воздухе, и мы начинаем плавно кружиться под медленную, тягучую мелодию.

— Двухсторонняя клюшка, — усмехается он мне в макушку. — Слава превзошел сам себя.

— Признайся, ты уже придумал, как включить ее в свою тренировку, — мурлычу я, положив голову ему на грудь и слушая, как мощно бьется его сердце.

— Я придумал кое-что получше, — его губы касаются моего виска, обжигая кожу. — Я придумал, как украсть собственную жену с этой вечеринки, пока твоя мама не заставила меня съесть еще одну миску холодца.

Я поднимаю голову. Мои глаза смеются, встречаясь с его потемневшим, полным обещаний взглядом.

— Бежим, диктатор?

— Бежим, фея.

Он наклоняется, и его губы накрывают мои. Горячо, жадно, на глазах у всего зала.

И в этот момент я понимаю абсолютную, непреложную истину: полная гармония — это не когда нет боли или когда все сладко.

Полная гармония — это когда твоя рука идеально лежит в его руке, а все остальное просто перестает иметь значение.

Эпилог

Пять лет спустя

Суббота. Семь утра.

Нормальные люди в это время видят десятый сон, но в нашей квартире гравитация и тишина давно отменены указом сверху.

Сквозь сон я слышу ритмичный топот, похожий на миграцию стада карликовых бизонов, и знакомый, рокочущий баритон, раздающий армейские команды.

Я улыбаюсь, потягиваюсь под одеялом и нехотя сползаю с кровати.

Натягиваю свою любимую безразмерную футболку, вооружаюсь на кухне абсолютным оружием массового поражения — блюдом с горячими, истекающими кленовым сиропом и сливочным маслом панкейками — и иду на звук.

Я останавливаюсь в дверях гостиной и прислоняюсь к косяку.

Наша гостиная — это наглядная иллюстрация того, как столкнулись два мира.

В правом углу лежат черные, суровые гири Арбатова, в левом — высится розовый замок для пони, а на стене, на почетном месте, висит та самая подарочная двухсторонняя клюшка.

Прямо по центру комнаты на коврике для йоги отжимается мой муж. Сто десять килограммов чистой, невозмутимой отцовской мощи в тренировочных штанах.

На его широченной, покрытой легкой испариной спине, как на персональном бронетранспортере, гордо восседает наша двухлетняя дочь Алиса.

На ней розовая балетная пачка, надетая прямо поверх пижамы с динозаврами, а в пухлой ручке зажат надкусанный рогалик. Крошки от рогалика живописно осыпаются папе на шею.

Рядом, сопя как маленький паровоз, прыгает наш четырехлетний сын Макс.

Он пытается делать берпи. Пока что это выглядит так, будто очень решительный лягушонок падает в обморок, а потом радостно вскакивает обратно, размахивая руками.

— Таз ниже, боец Максим! — командует Тимур, делая очередное глубокое отжимание так легко, словно на нем не сидит пятнадцать килограммов принцессы с хлебобулочным изделием. — Подпрыгиваем выше! Дисциплина бьет гравитацию!

— Папа, а я лечу-у-у! — вопит Алиса, раскинув руки в стороны, когда Тимур выжимает свой вес вверх. Рогалик угрожающе кренится над его затылком.

— Ты не летишь, Лиса, ты создаешь мне нестабильную нагрузку для проработки мышц-стабилизаторов, — хрипит снизу Арбатов. — Макс, не сачковать! Еще три раза!

Я счастливо вздыхаю, вдыхая запах свежей выпечки и утреннего кофе, и решаю, что пора прервать эту спартакиаду.

— Доброе утро, казарма! — громко возвещаю я, торжественно вступая в комнату с тарелкой.

Мир мгновенно замирает.

Макс застывает в позе полуприседа, его глаза округляются при виде панкейков.

Алиса радостно визжит «Мама!» и роняет-таки кусок рогалика прямо в густые темные волосы Тимура.

Арбатов медленно, чтобы не уронить дочь, опускается на живот, ложится щекой на коврик и тяжело вздыхает.

— Соня, — обреченно рокочет он снизу. — Мы почти добили первый круг. Зачем ты принесла сюда этот углеводный яд? У моего личного состава сейчас рухнет вся мотивация.

— Твоя мотивация, Арбатов, сейчас остынет и перестанет быть вкусной, — лучезарно улыбаюсь я, ставя тарелку на журнальный столик.

— Сиеп! — авторитетно заявляет Алиса, сползая с папиной спины, и на коротких, пухлых ножках мчится к столу. Макс, забыв про все заветы кроссфита, с боевым кличем несется следом.

— Предатели, — констатирует Тимур, переворачиваясь на спину.

Он лежит на полу, раскинув свои огромные руки, с крошками в волосах и абсолютно, неприлично счастливой улыбкой на лице.

Я подхожу к нему, перешагивая через разбросанные детали лего, и опускаюсь рядом на колени.

— Признай, тренер, — воркую я, наклоняясь и стряхивая крошку с его мужественного подбородка. — Против моих панкейков не устоит ни один боец. Даже самый суровый.

Тимур в одну секунду перехватывает меня за талию, и не успеваю я пискнуть, как он переворачивает нас, прижимая