Пышка против, или Душнилам вход воспрещен! - Юлия Обручева

— Какая... интересная интерпретация позы, Арбатов, — мурлычет она, откровенно наслаждаясь моим беспомощным положением. — Похоже на «Связанного медведя в период зимней депрессии».

— Развяжи меня, женщина, — угрожающе цежу я сквозь зубы, хотя звучит это совсем не страшно, учитывая, что я вишу вверх тормашками. — Иначе я клянусь, завтра в эфире я заставлю тебя жевать сырую куриную грудку.

Но Соня не пугается. Она придвигается еще ближе. Настолько близко, что я чувствую легкий аромат ее бурбонской ванили — тот самый, который бесил меня в студии, но сейчас почему-то бьет по нервам совершенно иначе.

— Ты неправильно распределил вес, Арбатов, — шепчет она с той же мстительной интонацией, с которой я вчера отчитывал ее за кривую спину на становой тяге.

Она протягивает руки.

Ее маленькие, прохладные ладони ложатся мне прямо на напряженный пресс.

Меня словно бьет током. Я резко втягиваю воздух, и ткань гамака врезается в ребра.

Соня медленно, провокационно скользит пальцами по моим бокам вверх, туда, где ткань перекрутилась на пояснице.

— Нужно расслабитьсщя... — ее голос падает до интимного шепота.

Она явно копирует мое вчерашнее поведение, возвращая должок с процентами. Ее пальцы задерживаются на моих ребрах.

— И довериться пространству.

Я сглатываю. В голове шумит — то ли от того, что я вишу вниз головой, то ли от близости ее рук и ее губ, которые сейчас находятся в опасной близости от моего лица.

Вчера в зале я контролировал ситуацию. Я был хищником, загоняющим добычу. Сегодня добыча связала меня розовым шелком и нагло играет на моих нервах.

— Если ты сейчас же меня не распутаешь, Соня, — мой голос садится до непривычно низкого, глухого рыка, — я за себя не ручаюсь. И мне плевать, что мы в храме лотоса.

Она замирает.

Смешинки в ее глазах внезапно гаснут, уступая место чему-то темному, глубокому и напряженному.

Мой вызов принят. Искры, которые сыпались между нами вчера, сейчас превращаются в настоящий пожар, готовый спалить эту студию дотла.

Она не убирает руки с моего пресса.

Ее взгляд скользит по моим губам, и я вижу, как она судорожно вдыхает.

Мы оба понимаем: еще одна секунда, и эта шуточная война перейдет в совершенно иную плоскость.

— Ладно, — выдыхает она, наконец разрывая зрительный контакт.

Ее голос слегка дрожит.

— Давай свои руки, великан. Будем спасать твою гордость. Завтра в эфире мне нужен живой соведущий, чтобы публично признать мое превосходство.

Глава 10

Соня

Понедельник подкрадывается незаметно и с размаху бьет меня по квадрицепсам невидимой бейсбольной битой.

Путь от лифта до студии занимает у меня в три раза больше времени, чем обычно. Моя грация покинула чат еще в субботу, где-то между десятым берпи и осознанием того, что у Арбатова невероятно красивые, сильные руки.

Сегодня я не порхаю.

Я передвигаюсь, как раненый пингвин, стараясь не сгибать колени. На мне объемный, пушистый свитер — моя надежная броня, под которой я прячу не только ноющие мышцы, но и совершенно растрепанные чувства.

Я аккуратно, со сдавленным писком, опускаюсь в свое кресло перед микрофоном. До эфира пять минут.

Дверь аппаратной открывается. На пороге появляется Тимур.

Мое сердце мгновенно делает кульбит и падает куда-то в район желудка.

В памяти яркой вспышкой проносится вчерашний день: полумрак студии йоги, запах сандала и его потемневшие глаза всего в нескольких миллиметрах от моих губ, пока он беспомощно висел, запутавшись в розовом шелке.

Мы тогда так и не перешли черту.

Он тяжело сглотнул, я отшатнулась, распутала его, и мы разошлись в разные стороны, бормоча невнятные прощания.

Но сейчас эта невидимая черта пульсирует между нами, как оголенный провод.

Тимур не чеканит шаг. Он заходит в студию... осторожно. Слегка поводит массивными плечами и едва заметно морщится, поворачивая шею.

Ага! Значит, гравитация и растяжка в гамаках все-таки добрались до его тренированных связок!

Наши взгляды встречаются. В воздухе мгновенно повисает такое густое напряжение.

— Доброе утро, фея, — его голос звучит чуть более хрипло, чем обычно.

Арбатов садится в соседнее кресло, старательно делая вид, что его спина не деревянная.

Никаких издевок. Никакого сарказма. Только этот темный, изучающий взгляд, от которого у меня по коже бегут мурашки.

— Доброе утро, Арбатов, — я сглатываю пересохшим горлом и поспешно утыкаюсь в сценарий. Строчки прыгают перед глазами. — Как спалось? Кошмары с участием розовых штор не мучили?

Уголок его губ дергается.

— Спалось отлично. Только снилось, что меня пытают ванильным парфюмом, пока я связан.

Мои щеки вспыхивают предательским румянцем.

За толстым стеклом Слава, наш продюсер, подозрительно щурится, переводя взгляд с меня на Тимура.

Он не слышит нашего разговора, но, как старая радио-ищейка, чует: в студии изменился химический состав воздуха. И это больше не запах пороха.

Вспыхивает красная табличка «В ЭФИРЕ».

Я делаю глубокий вдох, натягиваю свою фирменную, теплую улыбку и подвигаюсь к микрофону (поясница тут же отзывается тупой болью).

— Доброе утро, мои прекрасные! — мой голос звучит чуть звонче обычного, выдавая волнение. — С вами радио «Ритм», программа «Полная гармония» и я, ваша Соня. И...

— И Тимур Арбатов, — вступает он своим рокочущим баритоном, плавно перехватывая инициативу. — Человек, который сегодня утром осознал, что у него есть мышцы в тех местах, о существовании которых анатомия умалчивает.

Я не могу сдержать смешка.

— Девочки, мы обещали вам честный отчет. Эти выходные изменили нас. Наше пари состоялось. В субботу я, преданная поклонница пирожных и танцев в пижаме, отправилась в суровый мужской ад под названием кроссфит.

— И Соня не сдалась, — вдруг серьезно говорит Тимур в микрофон.

Он поворачивает голову и смотрит прямо на меня. В его глазах нет ни капли насмешки — только откровенное, пронзительное уважение.

— Она подняла штангу. Она сделала берпи. Она рухнула на пол, но не попросила пощады. Страна, официально заявляю: под этим пушистым свитером скрывается титановый стержень.

Я замираю. От его слов внутри разливается такое горячее, пульсирующее тепло, что мне хочется расплакаться прямо в прямом эфире. Он признал это. Публично.

— С-спасибо, Тимур, — запинаюсь я, чувствуя, как краснею еще гуще. — Но... договор есть договор. В воскресенье господин «нет боли, нет прогресса» пришел на мою территорию. На воздушную йогу.

Я вижу, как Тимур прикрывает глаза ладонью, пряча улыбку.

— И это было фиаско, — признается он на всю страну, заставляя Славу за стеклом выронить ручку.

Арбатов? Признает поражение?!

— Оказалось, что жать от груди сто пятьдесят килограммов — это одно. А вот попытаться элегантно сложиться