Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева

— Значит, я тебе нравлюсь тем, что не дарю цветы? — в его голосе снова проскользнула насмешка.

— Ты мне не нравишься, — отрезала я. — Ты — проблема, которую я пытаюсь решить.

— А я думал, я — пациент.

— Ты — и то и другое.

Он рассмеялся. Тихим, хриплым смехом, который перешёл в кашель.

— Не смейся, — сказала я. — Рана откроется.

— Ты заботишься.

— Я слежу за качеством оказанной помощи.

— Ага, — он кивнул. — Конечно.

Мы замолчали. В аптеке было тихо — только холодильник гудел за стеной да где-то на улице проехала машина.

— Ты правда не вызовешь полицию? — спросил он.

— А ты правда меня не убьёшь?

— Не убью, — он покачал головой. — Ты мне нужна живая.

— Звучит угрожающе.

— Не угроза. Констатация факта. Если с тобой что-то случится, мне будет не к кому прийти.

— Так найди себе другого врача.

— Не могу, — повторил он. И добавил тихо: — Я никому не доверяю. Кроме тебя.

— Почему?

— Потому что ты сунула мне в рот валерианку. — Он улыбнулся. — Это диагноз. Ты не умеешь быть жестокой. Даже когда надо.

— Может, я просто трусиха.

— Нет. Трусиха вызвала бы полицию и спряталась. А ты притащила меня в подвал и отдала свою футболку.

— Ты её порвал, между прочим.

— Куплю новую.

— Не надо. Я сама куплю. У меня есть деньги.

— Врёшь, — сказал он. — Ты вчера сказала тем двоим, что мама болеет и ты учишься на бюджете. Денег у тебя нет.

— Это не твоё дело.

— Я хочу помочь.

— Не надо. — Я встала. — Всё, разговор окончен. Ты перевязан, получил антибиотики. Уходи.

Он тоже встал. Оказался выше меня на голову. Я смотрела снизу вверх на его острый подбородок, на шрам над губой, который я раньше не замечала.

— Ты упрямая, — сказал он.

— А ты навязчивый.

— Мы похожи.

— Ни капли.

Он надел футболку, потом куртку. Застегнул молнию. Достал из кармана деньги — несколько купюр по тысяче — и положил на стол.

— Это за бинты и антибиотик.

— Многовато.

— Остальное — за твою доброту. Купи маме лекарств.

Я хотела отказаться, но он уже направился к выходу.

— Подожди, — окликнула я. — Ты… ты хотя бы скажи, куда мне звонить, если… ну, если что?

Он обернулся.

— Если что — я сам найду. Не ищи меня. Я буду приходить, когда смогу.

— И когда это «когда смогу»?

— Не знаю. Когда рана загноится или когда захочется увидеть самую странную аптекаршу в этом городе.

Он улыбнулся на прощание — и вышел.

Дверь закрылась. Я осталась одна в подсобке. На столе — деньги, грязные бинты, пустой пузырёк из-под валерианки (я не заметила, когда он его высыпал). На полу — капли крови.

Я села на стул, обхватила голову руками.

Что я творю?

Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и здравого смысла, жило маленькое, тёплое чувство. Предвкушение.

Он вернётся. Я знала.

И я ждала.

* * *

Я просидела в подсобке до утра. Не могла уйти. Не могла уснуть на стуле — только смотрела на дверь, за которой он скрылся. В голове прокручивался каждый его жест, каждое слово. «Ты не умеешь быть жестокой». «Я никому не доверяю, кроме тебя». «Ты смелая».

Смелая. Я? Я, которая боится темноты, которая проверяет замок по три раза, которая глотает валерианку от любого чиха? Смелая.

Или просто отчаянная.

Я достала телефон. Мама прислала сообщение в два ночи: «Дочь, ты на работе? Ответь, когда сможешь». Я написала: «Всё хорошо, мам. Люблю тебя». И добавила смайлик. Мама любит смайлики.

Я подумала: если бы она узнала, что я здесь делаю — перевязываю бандита, — она бы умерла от разрыва сердца. Или приехала бы и убила меня сама. И Танка заодно. Мама у меня маленькая, но злая. Работает уборщицей, а характер — как у генсека.

Я улыбнулась своим мыслям. Странно: ещё вчера я тряслась от страха, а сегодня уже могу шутить про маму и бандита.

Привыкаешь, Юля. Это плохо.

Но привыкать было приятно. Опасно, но приятно.

* * *

Утро наступило слишком быстро. Я не спала — опять. Сидела в подсобке, перебирала в уме наш разговор. Его слова. Его взгляд. Его руки.

В семь утра пришла тётя Таня. Увидела меня, покачала головой:

— Юль, ты опять ночевала здесь?

— Засиделась с отчётами, — соврала я.

— Иди домой, девочка. Спать. Ты на себя не похожа.

Я кивнула, собрала вещи и вышла.

Улица была серой, мокрой. Шёл мелкий дождь, который не прекращался уже третьи сутки. Я шла через дворы, смотрела под ноги, чтобы не наступить в лужу.

И вдруг остановилась.

На скамейке, прямо напротив моего подъезда, сидел он.

Танк.

В той же чёрной куртке, с сигаретой в руке. Он смотрел на меня, как будто ждал.

Я подошла.

— Ты что здесь делаешь?

— Курю, — он выпустил дым в небо.

— Адрес мой откуда знаешь?

— Пробил. У меня есть связи.

— Это уже не навязчивость. Это слежка.

— Забота, — поправил он. — Я же сказал: пока я жив — никто тебя не тронет. Для этого нужно знать, где ты живёшь.

— Ты серьёзно? — я скрестила руки на груди. — Ты будешь караулить мой подъезд?

— Не караулить. Присматривать.

— Одно и то же.

— Для тебя — да. Для меня — нет.

Я посмотрела на него. Он сидел, откинувшись на спинку скамейки, и выглядел почти расслабленным. Почти. Только глаза выдавали — цепкие, внимательные, они сканировали каждый угол двора, каждое окно, каждую тень.

— Ты параноик, — сказала я.

— Выживаю, — ответил он. — Это разные вещи.

— Нет. Параноик — это когда ты сидишь под дождём у подъезда девушки, которую знаешь два дня.

— А выживающий — это когда ты знаешь, что за тобой охотятся, и делаешь всё, чтобы не подставить единственного человека, который тебя не сдал.

Я замолчала. Он был прав. И это бесило.

— Ладно, — сказала я. — Сиди. Но если мои соседи вызовут полицию — это твои проблемы.

— Не вызовут. Я заплатил местному алкашу, чтобы он сказал, что я его племянник.

— Ты всё продумал?

— Как видишь.

Я покачала головой и пошла к подъезду. На полпути остановилась.

— Ты голодный?

— Что? — он не ожидал.

— Спрашиваю, голодный ли ты. Я могу сварить суп. У меня остались вчерашние пельмени.

Он уставился на меня, как на инопланетянина.

— Ты предлагаешь мне зайти к тебе домой?

— Нет, — я покачала головой. — Я принесу суп в термосе. Будешь есть здесь. Как бездомный пёс.

Он усмехнулся.

— Ладно. Принеси.

Я поднялась на девятый этаж, сварила пельмени (хотя это был не суп, а просто пельмени