Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева

— Знаю. Хотела поговорить.

— Говори.

— Можно мне добавить ещё ночных смен? В следующей неделе?

Она посмотрела на меня поверх очков. Долго, внимательно. Потом сняла их и положила на прилавок.

— Юлия, ты и так работаешь как лошадь. Отдыхать надо.

— Мне нужны деньги.

— Знаю. — Она вздохнула, и я увидела, как устало опустились её плечи. — Ладно, посмотрю график. Но не больше двух дополнительных. А то ты свалишься, и кто тогда маму лечить будет?

— Спасибо.

Я прошла в подсобку. Там всё было как вчера: стол, стулья, раковина. И деньги — три тысячи, которые он оставил, всё ещё лежали под банкой с чаем. Я взяла их, пересчитала. Три тысячи. Много для меня, мало для него.

И конверт — белый, плотный, с пятьюдесятью тысячами. Он лежал в кармане куртки. Сергей засунул его туда, когда я вырывалась. Я не заметила.

Дура.

Я достала конверт, положила на стол. Открыла. Записка: «Молчи — будешь жить. Танк». И деньги. Пятьдесят три тысячи. Он добавил ещё?

Я пересчитала. Пятьдесят три тысячи ровно.

Пятьдесят три.

Зачем? Почему не ровно пятьдесят? Может, это какая-то сумма, которая что-то для него значит? Дата? Возраст? Или просто случайность?

Я убрала деньги обратно в конверт, конверт — в карман. Не хочу их трогать. Не хочу думать о них.

Но они жгли карман, как огонь. Пятьдесят три тысячи. Это почти годовая стипендия. Это мамины лекарства на полгода. Это новый холодильник вместо того, который гудит как трактор. Это свобода от постоянного чувства «у меня нет денег».

И это — его власть надо мной. Я возьму — и буду должна. Не деньгами, а чем-то другим. Чем-то, что он назвал «ответственностью».

Я закрыла глаза, прислонилась к стене. Дыши, Юля. Дыши.

* * *

В восемь вечера Алла Борисовна ушла, оставив меня одну. Аптека погрузилась в тишину. Только холодильник гудел да за окном шуршали шины проезжающих машин. Я включила приёмник на самой маленькой громкости — играло что-то джазовое, успокаивающее.

Я сидела за прилавком, пила чай и ждала.

Чего? Не знала. Но ждала.

В десять вечера вошла женщина за сердечными каплями — пожилая, с дрожащими руками, купила корвалол. В одиннадцать — мужчина с болями в пояснице, купил мазь. В двенадцать — тишина.

В час ночи я услышала шаги.

Не тяжёлые, не осторожные — обычные. Шаги человека, который не прячется. Который идёт сюда с уверенностью, что его ждут.

Я подняла голову.

Дверь открылась. Вошёл он.

Танк. Андрей. В той же чёрной куртке, но без синяка под глазом — он почти прошёл, только желтизна осталась. Он выглядел лучше, чем вчера. Отдохнувшим. Волосы чуть влажные — попал под дождь. Но глаза всё те же — серые, цепкие, изучающие.

— Привет, — сказал он, закрывая за собой дверь.

— Привет, — ответила я. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кипело и бурлило.

Он подошёл к прилавку, остановился в метре.

— Я слышал, ты отказалась от денег.

— Твой мальчик быстро доложил.

— Сергей — не мальчик. И он передал, что ты была... недовольна.

— Я была в ярости, — поправила я. — И сейчас тоже.

— Вижу. — Он вздохнул, провёл рукой по лицу. — Можно мне зайти за прилавок? Поговорить спокойно.

— Нельзя.

— Юля...

— Ты слышал. Нельзя. Будешь говорить оттуда.

Он поджал губы, но спорить не стал. Оперся на прилавок, сложил руки на груди. В его позе не было угрозы — была усталость. Усталость человека, который привык, что его слушаются, но наткнулся на стену.

— Хорошо. Говори, что тебя бесит.

— Всё, — ответила я. — Твоя записка. Твои деньги. Твой посыльный. Твоё «молчи — будешь жить». Ты кто такой, чтобы указывать мне, что делать?

— Я человек, который пытается тебя защитить.

— Я не просила защищать.

— А я не спрашивал, просила или нет. — Его голос стал жёстче, в нём прорезались металлические нотки. — Ты спасла мне жизнь. Дважды. Теперь за тобой охотятся те, кто хочет меня убить. Они знают твоё лицо. Знают, где ты работаешь. Рано или поздно узнают, где ты живёшь.

— Это ты привёл их ко мне! — я повысила голос, и он эхом отразился от стен пустой аптеки. — Если бы ты не пришёл в мою аптеку, если бы не прятался у мусорных баков...

— Меня бы убили, — закончил он за меня. Спокойно, без эмоций. — Да. И тогда твоя жизнь была бы спокойной. Но я не хотел умирать. Эгоист.

Я замолчала.

Он продолжал, теперь тише:

— Я не имею права распоряжаться твоей жизнью. Ты права. Но я несу ответственность за то, что случилось. Если с тобой что-то произойдёт — это будет на моей совести. А я не хочу ещё одного трупа на совести.

— Ещё одного? — переспросила я.

Он промолчал. Но его лицо стало жёстче, и я поняла, что спросила о том, о чём не следовало. В его прошлом были люди, которых он не спас. Или которых потерял.

— Ладно, — сказала я, смягчаясь. — Я поняла. Но деньги я не возьму.

— Возьми.

— Нет.

— Юля, — он наклонился ближе, и я увидела сетку морщин вокруг глаз — ранних, не по возрасту. Вблизи он выглядел старше, чем я думала. Тридцать пять? Тридцать семь? — Твоя мама больна. Ей нужны лекарства. Тебе нужны деньги. Не будь гордой дурочкой.

— Я не гордая. Я независимая.

— Одно и то же, — усмехнулся он.

— Нет. Гордость — это когда не берёшь, потому что тебе кажется, что ты лучше других. Независимость — когда не берёшь, потому что хочешь сама себя обеспечивать.

— И чем ты себя обеспечиваешь? — он оглядел аптеку, прилавок, стеллажи с лекарствами, мою старую кружку. — Работой за копейки? Ночными сменами? Ты убиваешь себя, Юля. И маму это не спасёт.

Я почувствовала, как к горлу подступает комок. Защипало в носу. Я стиснула зубы — не плакать, не при нём.

— Не тебе судить.

— А кто будет судить? — он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было осуждения — была правда. Холодная, как этот октябрьский дождь. — Ты сама себя не судишь. Ты просто терпишь. И так всю жизнь.

— А ты, значит, эксперт по жизни?

— Я эксперт по выживанию. — Он отодвинулся от прилавка. — Послушай. Я не предлагаю тебе стать моей должницей. Я предлагаю тебе деньги в обмен на твоё молчание. Это сделка. Чистая, прозрачная. Ты молчишь — ты получаешь деньги. Всё.

— А если я расскажу?

— Не расскажешь. — Он сказал это спокойно, без угрозы. Даже с лёгкой усмешкой. — Потому что ты не хочешь неприятностей. И потому что ты не хочешь, чтобы