Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева

Я не нашлась, что ответить. Он был прав. Я не спала, не ела нормально, постоянно думала о нём.

— Ты правда не боишься меня? — спросил он снова. — Скажи честно.

— Честно? — я посмотрела ему в глаза. — Нет. Не боюсь. Ты странный. Ты мог бы меня запугать, мог бы пригрозить, мог бы сделать больно. Но ты принёс ромашки. Ты сидишь на моём диване и пьёшь чай с печеньем. Ты спрашиваешь, боюсь ли я. Кто так себя ведёт? Бандиты так не ведут.

— А как ведут бандиты?

— Не знаю. Я не встречала бандитов до тебя. Но в кино они другие.

— В кино всё врут, — сказал он. — Настоящие бандиты — это не крутые парни в кожаных куртках. Это уставшие люди, которые делают плохие вещи, потому что другого выхода не видят. Или потому что уже не могут выйти.

— А ты можешь выйти?

Он посмотрел на свои руки. Молчал долго, так долго, что я успела допить чай.

— Не знаю. Может быть. Но для этого нужно что-то... или кто-то.

Я не стала спрашивать, кто. Побоялась ответа. Сердце колотилось где-то в горле, и я боялась, что он услышит.

— Твоя рана? — спросила я, меняя тему.

— Заживает. — Он приподнял край футболки, показал повязку. Чистую, новую. — Я сам перевязал. Получилось не очень.

— Давай посмотрю.

Он снял футболку. Я подошла ближе, осмотрела рану. Края розовые, не воспалены. Хорошо. Я сняла повязку, обработала хлоргексидином — благо в домашней аптечке всегда есть — и наложила новую, стерильную. Мои пальцы касались его кожи — горячей, сухой. Я чувствовала, как под ними напрягаются мышцы.

Он смотрел на мои руки. Как тогда, в подсобке.

— Ты делаешь это так аккуратно, — сказал он тихо.

— Привычка, — ответила я, не поднимая глаз.

— Нет. — Он взял меня за руку. — Это талант. Ты могла бы быть врачом.

— Я биохимик, — напомнила я.

— Биохимики тоже лечат. Просто на молекулярном уровне.

Я подняла глаза. Он сидел без футболки, с перевязанным боком, и держал меня за руку. Его пальцы были горячими, шершавыми. Мои — холодными, дрожащими.

— Отпусти, — попросила я.

— Не хочу.

— Танк...

— Андрей, — поправил он. — Когда мы не в аптеке и не при людях — зови меня Андреем. Танк — это кличка для врагов и своих. А ты... ты не своя. Но и не враг.

— А кто?

— Не знаю. Но мне нравится, как звучит моё имя в твоих устах.

Я почувствовала, как краснею. Опять. Этот человек заставлял меня краснеть чаще, чем кто-либо за всю мою жизнь.

— Андрей, — сказала я, пробуя. Имя прозвучало мягко, почти интимно. — Отпусти мою руку. Пожалуйста.

Он отпустил. Но его взгляд остался на мне — тяжёлый, тёплый, опасный.

— Я пойду, — сказал он, надевая футболку. — Не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня. Соседи увидят, ещё вызовут полицию.

— У нас в доме никому нет до меня дела, — сказала я. — Можешь остаться.

Он замер.

— Ты серьёзно?

— Я серьёзно насчёт чая. Печенья. Ты можешь посидеть ещё полчаса. Но потом уйдёшь.

— Договорились.

Он сел обратно. Я подлила чай. Мы снова молчали, но это молчание было другим — более живым, что ли. Как будто воздух между нами звенел.

Я смотрела, как он пьёт чай — большими глотками, не обжигаясь, как человек, который привык есть и пить быстро. Как он ставит кружку на стол — без звука, аккуратно. Как его пальцы барабанят по колену — нервный жест, который он, наверное, не замечает.

— Ты когда-нибудь была влюблена? — спросил он вдруг.

— Что?

— Просто вопрос. Ты студентка, красивая, умная. Неужели никого не было?

— Было, — сказала я осторожно. — В школе. Мальчик из параллельного класса. Мы встречались три месяца. Потом он сказал, что я слишком скучная.

— Скучная? — Танк — Андрей — усмехнулся. — Он дурак.

— Возможно. Но он был прав в одном: я не умею веселиться. Я всё время учусь или работаю. На развлечения нет времени.

— А на любовь?

— На любовь — тем более.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах отражался тусклый свет лампы, и мне показалось, что я вижу там что-то похожее на грусть.

— Любовь не требует времени. Она приходит, когда её не ждёшь. И не спрашивает, есть ли у тебя свободный час.

Я отвела глаза. Внутри всё переворачивалось.

— Ты философ, Танк?

— Я наблюдатель. — Он отставил кружку. — Слушай, Юля. Я не умею красиво говорить. Не умею ухаживать. Моя жизнь — это грязь, стрельба и постоянный страх. Но ты... ты другая. Ты пахнешь валерианкой и чистотой. Ты спасла меня, когда могла убежать. Ты не взяла деньги, хотя они тебе нужны. Ты...

Он замолчал, подбирая слова.

— Что? — спросила я.

— Ты заставила меня почувствовать себя человеком. Не зверем. Не машиной для убийств. А человеком, которого можно пожалеть. Покормить пельменями. Перевязать.

У меня перехватило дыхание. Я не ожидала такой откровенности.

— Андрей, я...

— Не надо ничего говорить, — он поднял руку. — Я не предлагаю тебе руку и сердце. Я не предлагаю тебе бежать со мной. Я просто... хочу, чтобы ты знала. Ты — первая за много лет, кто на меня не плюнул.

Я смотрела на него и не знала, что ответить.

Внутри меня боролись две Юли: одна — правильная, примерная, которая должна выставить его вон и забыть как страшный сон. Вторая — та, что сунула ему в рот валерианку, — хотела обнять его. Сказать, что всё будет хорошо. Что он не зверь.

Я не сделала ни того, ни другого. Просто сидела и смотрела. Смотрела на его шрамы, на татуировку на шее, на усталые глаза. И думала: как же так вышло, что этот опасный человек стал мне ближе, чем кто-либо за последние годы?

— Мне пора, — сказал он, вставая. — Скоро стемнеет, а мне ещё нужно...

— Куда? — спросила я.

— Неважно. — Он надел куртку, застегнул молнию. — Спасибо за чай. И за повязку. И... за то, что не боишься.

Он направился к двери.

— Андрей, — окликнула я.

Он обернулся.

— Цветы... спасибо. Они красивые.

Он улыбнулся. Настоящей улыбкой, без усмешки.

— Ты тоже красивая, Юля. Не скучная. Самая нескучная из всех, кого я знал.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я стояла посреди комнаты, сжимая в руках кружку. Сердце колотилось где-то в горле. В голове шумело.

Полевые цветы стояли в банке на подоконнике — я поставила их в воду, пока он сидел. Ромашки, васильки, жёлтые соцветия. Они пахли полем и свободой.

Я подошла к окну. Посмотрела вниз.

Он вышел из подъезда,