Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева

У меня перехватило дыхание.

— Ты с ума сошёл, — выдохнула я. — Это… это огромные деньги.

— Твоя мама нуждается в операции, — сказал он спокойно. — Ты говорила. Счёт идёт на месяцы. Эти деньги — не подарок. Это плата за работу. Честная, как ты любишь.

— Работу? — я встала, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты хочешь, чтобы я была твоей личной сиделкой? Чтобы я штопала тебя после каждой драки, как мешок с картошкой?

— Я хочу, чтобы ты перестала работать в аптеке по ночам. Чтобы у тебя было время на учёбу. Чтобы ты могла купить маме лекарства и не считать каждую копейку. — Он тоже встал. — Юля, я предлагаю тебе выход. Не из моей жизни — из твоей. Из долговой ямы, в которой ты сидишь.

Я смотрела на конверт. Внутри было неспокойно. Мама. Операция. Семьсот тысяч. Я считала эти цифры каждую ночь, перебирала варианты, засыпала с калькулятором в руках. Аптека давала двадцать пять тысяч в месяц. Репетиторство — ещё пять-семь, если повезёт. Мамина пенсия уходила на коммуналку и еду. Семьсот тысяч — это почти два года жизни без выходных. Два года, в течение которых мама могла умереть.

А он предлагал двести тысяч в месяц. Три с половиной месяца — и готово. Она будет жить.

— А если я откажусь? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Тогда я уйду. И больше не приду. — В его голосе не было угрозы. Была грусть. — Потому что если я буду приходить просто так, без сделки, я буду чувствовать себя паразитом. А я не хочу этого.

— Ты манипулируешь мной, — сказала я тихо.

— Нет. Я предлагаю выбор. — Он шагнул ближе. — Ты можешь сказать «нет», и я исчезну. Ты забудешь меня, доучишься, найдёшь работу по специальности. Всё будет хорошо. Просто… не так быстро.

— А если я скажу «да»?

— Тогда у нас будут правила. — Он сел обратно на диван, жестом приглашая меня сесть рядом. Я села. На расстоянии. — Первое правило: не влюбляться в преступника.

Я усмехнулась.

— Смеёшься?

— Нет. — Он был серьёзен. — Это важно. Я — не тот человек, с которым можно строить семью. У меня нет будущего в обычном смысле. Я могу погибнуть завтра, меня могут посадить, я могу исчезнуть. Если ты влюбишься — тебе будет больно. А я не хочу делать тебе больно.

— А если я уже… — начала я и замолчала.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Если ты уже — тем более. Тогда сделка отменяется. Я не буду платить женщине, которая в меня влюблена. Это будет похоже на… на использование чувств.

— Ты странный, — сказала я. — Обычно мужчины хотят, чтобы в них влюблялись.

— Я не обычный мужчина.

— Это я уже поняла.

Он продолжил:

— Второе правило: я обещаю, что никто тебя не тронет. Ни мои враги, ни мои «друзья». Я поставлю охрану — незримую. Ты даже не заметишь. Но ты будешь в безопасности. Если кто-то попытается тебе навредить — он будет иметь дело со мной.

— Это звучит как угроза, — сказала я.

— Это гарантия. — Он наклонился ближе. — Я не допущу, чтобы из-за меня пострадал невинный человек. Тем более — ты.

— Третье правило?

— Третье: ты не лезешь в мои дела. Не спрашиваешь, где я был, с кем, зачем. Если я прихожу раненый — ты лечишь. Если я прихожу здоровый — мы пьём чай. Но никаких «где ты был?», «почему у тебя синяк?», «кого ты сегодня…». Поняла?

— Поняла, — кивнула я. — Не спрашивать.

— Четвёртое: если захочешь уйти — уходи. В любой момент. Без объяснений. Деньги, которые я уже заплатил, остаются у тебя. Я не буду требовать назад. И не буду мстить. Просто… уйди.

— Ты так легко меня отпустишь? — спросила я.

— Легко? — он усмехнулся. — Нет. Не легко. Но я не держу тех, кто хочет уйти. Это мой принцип.

Я молчала. Смотрела на свои руки, сцепленные в замок. Чувствовала, как бьётся сердце.

— У меня есть условие, — сказала я наконец.

— Какое?

— Я продолжаю работать в аптеке. Не ночью — днём. Но я не могу бросить Аллу Борисовну, она меня выручала. И мне нужно… нормальность. Чтобы не сойти с ума.

Он подумал.

— Хорошо. Но никаких ночных смен.

— Идёт.

Он протянул руку. Я посмотрела на его ладонь — большую, с мозолями, с въевшейся грязью. И пожала.

— Договорились, — сказала я.

— Договорились, — ответил он.

И в этот момент, когда наши руки соприкоснулись, я почувствовала электричество. То самое, что было тогда у двери. Оно пробежало от пальцев до локтя, до плеча, до самого сердца.

Я отдёрнула руку.

— Не влюбляться, — напомнила я.

— Не влюбляться, — повторил он, но в его глазах было что-то, что говорило: «Слишком поздно».

* * *

Он ушёл через час. Мы обсудили детали: встречи по воскресеньям, у него на квартире или у меня — как получится. Экстренные случаи — в любое время. Я получила ключ от его «логов» — так он назвал свою квартиру. Какой-то адрес в спальном районе, я не запомнила.

Конверт с деньгами остался на столе.

После его ухода я долго сидела, глядя на него. Сто тысяч. Сто тысяч рублей за две недели? Он сказал «в десять раз больше аптечной зарплаты» — в аптеке я получала двадцать пять тысяч в месяц. Значит, двести пятьдесят тысяч? Я запуталась.

Я открыла конверт, пересчитала. Сто тысяч за две недели — это двести тысяч в месяц. Почти в десять раз. Да.

Двести тысяч.

Мамина операция стоила семьсот. Три с половиной месяца — и я соберу. А если экономить — то три.

Я смотрела на деньги и чувствовала тошноту. Это были грязные деньги. Кровь, наверное. Чья-то боль. Чьи-то слёзы.

Но мамина жизнь стоила дороже.

Я убрала конверт в ящик стола, под стопку конспектов. И пошла мыть руки. С мылом. Три раза.

Запах денег не смывался.

* * *

На следующее утро я позвонила маме.

— Мам, привет.

— Юля, доченька, ты чего так рано? — голос мамы был сонным, но тёплым.

— Мам, у меня есть новость. Я нашла подработку. Хорошо платят. Репетиторство по химии. Две девочки, богатые родители.

— Ох, Юля, ты не перетрудись. Тебе же учиться надо.

— Всё в порядке, мам. Я справлюсь. И… я переведу тебе деньги на лекарства. Нормальные, не дешёвые. И на анализы.

— Юля, откуда…

— Мам, не волнуйся. Всё законно. — Я солгала. И чувствовала, как ложь жжёт язык. — Я просто хочу, чтобы ты была здорова.

Мама заплакала. Сказала, что я её золотая девочка. Что она