Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева

Я слушала и сжимала телефон так, что пальцы белели.

После звонка я долго сидела на кухне, смотрела на пустую кружку и думала.

«Ты заключила сделку с дьяволом, Юля. Ты продала душу за деньги. За маму. За её жизнь.»

«А если он попросит не только перевязывать раны?»

«А если он попросит больше?»

Я не знала ответов. Но выхода не было.

* * *

В воскресенье я поехала к нему в первый раз.

По пути я чувствовала себя странно — не как на подработку, а как на первое свидание. Это пугало. Я надела чистые джинсы, свитер, который мама связала мне два года назад. Волосы собрала в хвост. Никакой помады — только гигиеническая.

Адрес, который он дал, находился на окраине, в районе новостроек. Дом из серого кирпича, без лифта, с облезлыми стенами и запахом кошачьей мочи в подъезде. Квартира на третьем этаже. Я позвонила.

Дверь открыл он. В домашних штанах, футболке, босиком. С растрёпанными волосами и сонными глазами.

— Заходи, — сказал он, отступая в сторону.

Я вошла.

Квартира оказалась… неожиданной. Я ждала берлогу — грязь, окурки, оружие на стенах. Вместо этого увидела чистое, почти стерильное помещение. Минимализм: диван, стол, стул, шкаф. На стенах — никаких постеров, только голубоватые обои. На подоконнике — один живой цветок. Герань. Как у меня.

— Уютно, — сказала я, не веря своим глазам.

— Врёшь, — усмехнулся он. — Здесь как в тюремной камере. Я привык к минимуму.

— Почему герань?

— Поливаю иногда. Думаю, она уже умерла, но нет — живёт. Как я.

Я подошла к цветку, потрогала лист. Живой. Даже бутон набирался.

На полке у стены я заметила несколько книг — не те, что я ожидала. Не детективы и не боевики. А Хемингуэй, Ремарк, даже томик Цветаевой.

— Ты читаешь? — спросила я удивлённо.

— Ты думала, я только стреляю и режу? — он усмехнулся, но без обиды. — В моей жизни много времени, когда нужно просто ждать. Книги убивают время.

— Цветаева?

— Одна девушка… давно. Оставила. Я прочитал, понравилось. «Мне нравится, что вы больны не мной».

Я не нашлась, что ответить. Этот человек открывался с новой стороны, и каждый раз я понимала, что не знаю о нём почти ничего.

— Ты не такой, каким кажешься, — сказала я.

— Все мы не такие, какими кажемся, — ответил он. — Проходи, перевязывай.

Он снял футболку. Я увидела новую рану — на плече, поверх старого шрама. Глубокую, но уже затягивающуюся.

— Когда успел? — спросила я, доставая бинты и антисептик из своей сумки. В его кладовке, которую он обещал показать позже, но я пока не освоилась.

— В пятницу.

— И молчал?

— Не хотел тебя пугать. Думал, справлюсь сам. Не справился.

Я принялась за дело. Рана была грязной — видимо, он промыл её кое-как, но не очень старательно. Я обработала хлоргексидином, убрала гнойные корочки. Он шипел, но терпел. Его пальцы сжимали край дивана, на лбу выступила испарина.

— Ты мог бы умереть от заражения крови, — сказала я.

— Но не умер же.

— Потому что ты везучий идиот.

Он усмехнулся.

— Ты злая, когда работаешь.

— Я злая, когда вижу, что пациент не следит за собой. — Я наложила повязку, закрепила пластырем. — Всё. В следующий раз мой раны сразу. Понял?

— Понял.

Я убрала аптечку. Села на диван рядом с ним. Пахло от него потом, табаком и чем-то металлическим — может быть, порохом, а может, просто железом.

— Ты хотел поговорить, — сказала я. — О чём?

— О тебе. — Он повернулся ко мне. — Как мама?

— Хорошо. Я перевела ей деньги. Она купила лекарства.

— Ты сказала ей, откуда деньги?

— Сказала, что репетиторство.

— Хорошо. — Он кивнул. — Так безопаснее.

— Ты не хочешь, чтобы она знала правду?

— Я не хочу, чтобы она волновалась. И чтобы ты волновалась. — Он взял мою руку. Я не отдёрнула. — Юля, я понимаю, что это тяжело. Лечить бандита. Брать его деньги. Жить во лжи.

— Ты не бандит, — сказала я.

— Кто же я?

— Не знаю. Но не бандит.

Он сжал мою руку.

— Ты единственная, кто так говорит.

— Может, я единственная, кто видит.

Мы замолчали. Я смотрела на наши руки — его тёмную, мозолистую, с обломанными ногтями, мою бледную, с длинными пальцами, которыми я пишу формулы и считаю капли. Они лежали рядом, переплетённые.

— Правило номер один, — напомнила я.

— Помню.

Он отпустил мою руку. Но его взгляд остался.

— Ты когда-нибудь влюблялась? — спросил он.

— Ты уже спрашивал.

— Я хочу услышать подробнее.

— Зачем?

— Чтобы знать, чего не делать.

Я усмехнулась.

— В школе. Мальчик из параллельного класса. Он был красивый, наглый, все девчонки по нему сохли. А он выбрал меня. Я думала, это судьба.

— Что случилось?

— Он сказал, что я слишком скучная. Что я всё время учусь, не хожу на дискотеки, не пью, не курю. Что я как робот. — Я пожала плечами. — Может, он был прав.

— Он был идиот, — сказал Танк.

— Многие так говорят.

— Я не многие. Я тот, кто видел, как ты сунула мне в рот валерианку, когда я истекал кровью. Скучные люди так не делают.

— Это была глупость.

— Это была смелость. И доброта. И… — Он замолчал, подбирая слово. — И чистота. Ты чистая, Юля. Как тот цветок на подоконнике. В этом городе, в этом мире — ты единственное, что не гниёт.

Я почувствовала, как краснею. Щёки горели, и я была благодарна тусклому свету единственной лампы.

— Ты говоришь слишком много комплиментов. Это опасно.

— Для кого?

— Для нас обоих.

Он усмехнулся.

— Ладно. Хватит лирики. Давай я покажу тебе, где что лежит. На случай, если меня не будет, а ты придёшь.

Он встал, прошёл в маленькую кладовку. Открыл дверь. Там стояли стеллажи с медикаментами — антибиотики, обезболивающие, шприцы, бинты, хирургические иглы, даже местный анестетик. Настоящая аптека.

— Ты подготовился, — сказала я удивлённо.

— Безопасность. Чтобы ты не таскала с собой сумку.

Я прошлась по стеллажам. Всё было разложено по категориям, с этикетками, написанными его корявым, но аккуратным почерком. Антисептики — верхняя полка. Перевязочные материалы — вторая. Антибиотики — третья, с пометками о сроках годности.

— Кто это сделал? — спросила я.

— Я. — Он стоял в дверях, скрестив руки на груди. — Я многому научился. Но твои руки — лучше любых лекарств.

— Снова комплименты.

— Это правда.

Я взяла с полки пузырёк с йодом, покрутила в руках.

— Ты доверяешь мне? — спросила я.

— Больше, чем себе.

— Тогда почему ты не рассказываешь, что происходит? Откуда раны? Кто тебя ищет?

— Правило третье, — напомнил он. — Не спрашивать.

— Я