Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева

— Расскажи о своей маме, — попросил он.

— Что рассказать? Она уборщица в школе. Работает с утра до ночи. Меня растила одна. Отец ушёл, когда мне было три. Я его не помню.

— Трудно было?

— Всегда трудно. Но мама старалась. У неё сердце больное, и давление, и ещё куча всего. Операция нужна, но денег нет. — Я отложила вилку. — Теперь, наверное, появятся.

— Появятся, — кивнул он. — Я обещал.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила я. — Не только деньгами. Всем. Защитой, заботой... цветами.

Он помолчал.

— Потому что ты — первая, кто не захотел меня использовать. Ты не спросила: «Ты богатый? У тебя есть связи? Можешь помочь с квартирой?». Ты просто... помогла. Сунула мне валерианку в рот. Перевязала. Покормила пельменями.

— Это было глупо.

— Это было человечно. А я соскучился по человечности.

Он встал, собрал миски, унёс на кухню. Я смотрела на фиалку. Она была ухоженной, свежей. Полита. Я подошла поближе, коснулась лепестка — бархатистого, нежного. Рядом с горшком лежал тот самый компас. Я взяла его — холодный, тяжёлый. На задней крышке была гравировка: «Капитану Туману. За верность. 2016».

— Это тебе подарили? — спросила я, когда он вернулся.

— Да. Перед последним заданием. — Он взял компас, покрутил. — Я не расстаюсь с ним. Он напоминает, кто я на самом деле.

— А кто ты на самом деле?

— Человек, который выбрал честь, а не карьеру. И проиграл.

— Не проиграл, — сказала я. — Ты жив. Ты борешься. Это не проигрыш.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты всегда найдёшь хорошее в плохом, да?

— Стараюсь. Иначе зачем жить?

Мы сели обратно на ковёр, прислонившись к дивану. Он включил музыку — тихую, классическую. Шопен. Ноктюрны. Я не знала, что он любит классику.

— Ты полон сюрпризов, — сказала я.

— Я полон тайн. Но тебе я рассказываю.

— Почему именно мне?

— Потому что ты меня не судишь. Ты смотришь на меня, видишь шрамы, но не шарахаешься. Ты говоришь: «Перевяжем, поешь, не умирай». Для меня это... это как глоток воздуха в затопленной подводной лодке.

— Поэтично.

— Реалистично.

Мы замолчали. Шопен играл ноктюрны. Я чувствовала тепло его тела рядом. Запах — табак, мята, чистое бельё. Он не был похож на бандита. Он был похож на человека, который потерял всё и теперь цепляется за единственное, что осталось.

— Ты вернёшься когда-нибудь в нормальную жизнь? — спросила я.

— Не знаю. А что такое нормальная жизнь? Работа с девяти до шести, ипотека, дети, собака? — Он усмехнулся. — Для меня нормальная жизнь — это когда я могу лечь спать и не бояться, что меня зарежут во сне. Или что пострадает кто-то, кого я люблю.

— Ты кого-то любишь?

Он посмотрел на меня. Долго. Так, что я отвела глаза.

— Начинаю любить, — сказал он тихо. — И боюсь этого.

— Не бойся.

— Боюсь. За тебя.

— Я не боюсь.

— Ты должна. Но не боишься. Это и страшно.

Он погладил мою руку большим пальцем. Круговыми движениями. Медленно. Я закрыла глаза.

— Я могу заснуть здесь, — сказала я.

— Поспи. Я разбужу.

— Не хочу, чтобы ты меня видел спящей.

— А я хочу.

Я усмехнулась, но не стала спорить. Прислонилась головой к его плечу. Плед был тёплым, Шопен — тихим. Его рука — тяжёлой, но не давящей.

— Андрей, — прошептала я. — Ты правда бывший разведчик?

— Правда.

— И ты не убил ни одного невинного?

Он помолчал.

— Невинного — нет. Но виновных — много. Я не святой, Юля. Я солдат. Солдаты убивают.

— Война — другое.

— В моей войне всё смешалось. Но я сплю спокойно. Потому что знаю: тех, кого я убрал, не жалко никому.

Я не стала спрашивать подробности. Не хотела знать.

— Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день.

Я заснула.

* * *

Проснулась от того, что он шевелится.

— Который час? — спросила я сонно.

— Половина первого ночи. Я думал, ты хочешь домой.

— Хочу. — Я села, потёрла глаза. — Но не хочу уходить.

— Останься, — сказал он. — Диван раскладывается. Я постелю. Спать будем раздельно, если ты переживаешь.

— Я не переживаю. Я доверяю тебе.

— Зря. Я себе не доверяю.

Он улыбнулся, но в глазах была тревога. Он встал, начал расстилать постель. Я смотрела на его спину, широкую, напряжённую.

— Андрей, — позвала я.

Он обернулся.

— Спасибо, что показал мне это место. Что рассказал. Я... я не расскажу никому. Обещаю.

— Знаю. — Он подошёл, встал напротив. — Ты держишь слово. Я это уже понял.

— И ты держи.

— Стараюсь.

Он помог мне раздеться — нет, не так. Подал футболку вместо ночнушки, тёплые носки. Я переоделась за ширмой. Вышла. Он уже лёг на диване, отвернувшись к стене.

— Спокойной ночи, Юля, — сказал он.

— Спокойной ночи, Андрей.

Я легла на раскладной диван, накрылась пледом. В комнате было тепло, темно, только светилась лампочка у входа. Я смотрела в потолок и думала.

Он — не бандит. Он — военный, которого предали. Интеллигентный, начитанный, одинокий. Он живёт в заброшенном складе, поливает фиалку, хранит старый компас и читает Бродского. Он боится за меня. Он говорит, что начинает любить.

А я?

Я уже люблю. Поняла это сейчас, лёжа на его диване, пахнущем табаком и мятой. Я люблю этого опасного, сломанного, нежного человека. И боюсь этого больше, чем ножа в подворотне.

«Не влюбляться», — вспомнила я первое правило.

Слишком поздно.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без снов.

* * *

Утром он разбудил меня чаем. Стоял на коленях рядом с диваном, держал кружку.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — прошептала я, ещё не проснувшись.

Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ.

В его глазах не было стали. Только усталость и... что-то тёплое. То, что я не решалась назвать.

— Ты красивая, когда спишь, — сказал он.

— Врун.

— Никогда не вру.

Я села, взяла чай. Сделала глоток.

— Мне пора. Университет.

— Я отвезу.

— Как? У тебя машина есть?

— Есть. Не спрашивай, чья.

Я не спросила. Оделась, собралась. На прощание я подошла к фиалке, провела пальцем по бархатному листу.

— Она красивая, — сказала я. — И живучая.

— Как я, — ответил он.

— Не как ты. Лучше. Она не воюет.

— Воюет. За свет. За жизнь. — Он взял горшок, поставил на подоконник, где был маленький кусочек утреннего света, пробивавшийся сквозь щель в заколоченном окне. — Каждое утро она поворачивается к этому пятну. Даже если света почти нет.

— Ты тоже поворачиваешься к свету? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Сейчас — да. Потому что ты — мой свет.

Я покраснела, отвернулась.

— Ты невыносим.

— Ты тоже.

Он проводил меня до двери.

— Ты придёшь ещё? — спросил он.

— В