Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева

Он отстранился первым. Дышал тяжело, лоб прижат к моему лбу.

— Я не пара тебе, — сказал он хрипло. — Я знаю. Но и этот козёл — не пара. И никто не пара. Потому что я... я не смогу отпустить.

— Андрей...

— Молчи. — Он прижал палец к моим губам. — Не надо слов. Я знаю, что ты думаешь. Что я опасен. Что у меня руки в крови. Что я не дам тебе нормальной жизни.

— Я этого не говорила.

— Ты думала. — Он отстранился, провёл рукой по волосам. — И ты права. Я не дам. Но и не отпущу.

Я стояла, прислонившись к прилавку. Сердце колотилось, губы горели, голова шла кругом. Я смотрела на него и видела не бандита, не Танка — а человека, который боится. Боится потерять единственное, что у него есть. И эта боль в его глазах была сильнее любых слов.

— Ты... ты не имеешь права так говорить, — прошептала я. — Мы договорились. Не влюбляться.

— Слишком поздно, — сказал он. — Я нарушил правила.

Я смотрела на него. На его серые глаза, на шрам над губой, на татуировку на шее. На человека, который был моим пациентом, моим должником, моим... кем?

— Я тоже нарушила, — сказала я тихо.

Он замер.

— Ты...?

— Я влюбилась. В тебя. В этого бандита с фиалкой и Бродским. В того, кто принёс мне полевые цветы и поцеловал как зверь. — Я говорила, и слёзы текли по щекам. — Я влюбилась, дура. И теперь не знаю, что делать.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом взял моё лицо в ладони, большими пальцами вытер слёзы.

— Не плачь, — сказал он. — Я этого не заслуживаю.

— А кто заслуживает?

— Никто. — Он поцеловал меня в лоб. Нежно. Так нежно, что я заплакала ещё сильнее. — Но я постараюсь стать лучше. Ради тебя.

— Ты не сможешь бросить своё дело, — сказала я.

— Не смогу. Не сейчас. — Он прижал меня к себе. Я уткнулась носом в его куртку, вдохнула запах табака и дождя. — Но я сделаю так, чтобы ты была в безопасности. Чтобы никто тебя не тронул. Чтобы ты ни в чём не нуждалась.

— Мне не нужны твои деньги, — сказала я в его грудь.

— А маме нужны.

Я замолчала. Он был прав.

Мы стояли в пустой аптеке, обнявшись, и я чувствовала, как бьётся его сердце. Сильно, ровно. Не сердце бандита — сердце человека, который боится потерять единственное, что у него есть.

— Андрей, — сказала я, отстраняясь.

— Что?

— Больше никогда не ревнуй к прохожим. Я не твоя вещь. Я твоя... я не знаю кто. Но не вещь.

— Моя женщина, — сказал он. — Ты моя женщина. Это не вещь.

Я усмехнулась сквозь слёзы.

— Поэтично.

— Реалистично.

Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ.

Ссора утихла. Но осадок остался. Обида, злость, страх — всё это никуда не делось. Оно просто спряталось за поцелуем, за объятиями, за словами, которые мы сказали друг другу.

Оно ждало. Я знала.

Но сейчас, в эту минуту, я была счастлива. Так глупо, так отчаянно счастлива, как не была никогда.

* * *

Он остался до конца моей смены. Сидел в подсобке, пил чай, ждал. Я слышала, как он ходит туда-сюда — мерный шаг человека, привыкшего ждать. Иногда я заглядывала к нему, мы молча смотрели друг на друга, и этого было достаточно.

Когда я закрыла аптеку, мы вышли вместе.

— Я отвезу тебя домой, — сказал он.

— Ладно.

Мы сели в его машину. Старую «Тойоту», которая пахла кожей и его одеколоном. Он завёл двигатель, но не тронулся с места.

— Юля, — сказал он, глядя на дорогу. — Ты прости меня. За ревность. За слова. За то, что я не умею иначе.

— Я тоже не умею, — ответила я. — Но мы научимся.

— Научимся, — повторил он.

Он поехал. Молча, сосредоточенно. Я смотрела на его профиль — острый нос, жёсткий подбородок, светлые волосы, выбившиеся из-под шапки. Смотрела и думала: как я могла прожить двадцать лет без него?

— Андрей, — позвала я.

— Мм?

— Тот поцелуй... он был злым.

— Знаю.

— Я хочу ещё. Но не злой. Добрый.

Он повернул голову, посмотрел на меня. В глазах — удивление и тепло.

— Добрый? Я не умею.

— Научишься.

Он свернул к обочине, заглушил двигатель. Повернулся ко мне. Взял моё лицо в ладони — осторожно, как хрупкую вещь.

— Я попробую, — сказал он.

И поцеловал. Нежно. Медленно. Так, что у меня подкосились колени, хотя я сидела.

Это был другой поцелуй. Без боли, без борьбы. Только тепло, только доверие, только обещание.

— Получилось? — спросил он, отстраняясь.

— Почти, — улыбнулась я. — Ещё раз.

Он поцеловал снова. И я поняла, что пропала. Совсем. Бесповоротно.

В машине было темно, тепло, пахло дождём. А за окном моросил октябрьский дождь, и фонари горели жёлтым светом, и весь мир казался далёким и ненастоящим.

Настоящим был только он. И его губы. И его руки, которые дрожали, когда он гладил мои волосы.

— Юля, — прошептал он. — Я люблю тебя.

У меня перехватило дыхание.

— Не надо, — попросила я. — Пожалуйста. Не сейчас.

— Почему?

— Потому что если ты скажешь это сейчас, я поверю. А потом ты исчезнешь или умрёшь, и я не смогу.

— Я не исчезну. — Он взял мою руку, прижал к своей груди. — Чувствуешь? Сердце бьётся. Оно бьётся ради тебя.

— Андрей...

— Я люблю тебя, — повторил он. — И буду говорить это каждый день. Пока ты не перестанешь бояться.

Я заплакала. Снова. Он вытирал мои слёзы, целовал веки, шептал что-то неразборчивое.

Мы просидели в машине час. Потом два. Говорили о всякой ерунде — о том, какое небо было сегодня вечером, о том, что я хочу научиться готовить лазанью, о том, что он в детстве боялся собак. Обычные, человеческие разговоры, которые делали нас ближе, чем любые признания.

Потом он отвёз меня домой, поднялся на девятый этаж, зашёл в квартиру. Мы пили чай, молчали, смотрели друг на друга.

— Ты голоден? — спросила я.

— Нет. Я сыт тобой.

— Опять поэзия.

— Ты плохо на меня влияешь.

Я засмеялась. Он улыбнулся.

В ту ночь он остался. Не для секса — для того, чтобы я не была одна. Мы лежали на диване, обнявшись, и я слушала его дыхание, ровное, спокойное.

— Ты спишь? — спросила я.

— Нет. Думаю.

— О чём?

— О том, как мне выбраться из этого дерьма. Ради тебя.

— Не надо ради меня. Надо ради себя.

— Себя я не люблю. А тебя — да.

Я прижалась к нему крепче.

— Научись любить себя. Тогда сможешь любить меня по-настоящему.

— Я умею любить только по-своему.

— Значит,