Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева

— Ты не боишься моих страхов?

— Нет. Я боюсь, что ты будешь за меня бояться настолько, что перестанешь жить.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты мудрая, — сказал он. — Для своих лет.

— Я много читаю. И мама научила.

— Твоя мама — святая.

— Моя мама — просто мама.

Мы замолчали. Свечи потрескивали. Внизу шумел город — далёкий, почти нереальный. А здесь, на крыше, было тихо, как в космосе. Я смотрела на звёзды и думала о том, что эти же звёзды видит сейчас моя мама в своей больнице. И где-то там, возможно, смотрит на них и надеется на лучшее.

— О чём задумалась? — спросил он.

— О маме. О том, что она меня очень любит. И если бы узнала, чем я занимаюсь...

— Не узнает, — перебил он. — Я сделаю так, чтобы не узнала.

— Это не в твоих силах. Рано или поздно правда выходит наружу.

— Тогда мы к этому подготовимся. — Он взял мою руку. — Я не позволю, чтобы твоя мама пострадала. Ни от правды, ни от чего-то ещё.

— Ты не можешь обещать такие вещи.

— Могу. — Он посмотрел мне в глаза. — Я отвечаю за свои слова.

Я хотела возразить, но передумала. Пусть обещает. Пусть верит. Это даёт ему силы.

— Юля, — сказал он.

— Мм?

— Можно я... — он запнулся. — Можно я положу голову тебе на колени?

Я не ожидала. Сердце пропустило удар.

— Конечно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он лёг на плед, положил голову мне на колени. Закрыл глаза. Я смотрела на него сверху — на его светлые волосы, на шрам над бровью, на татуировку на шее. Он выглядел уставшим. И беззащитным. Таким, каким его никто не видел — только я.

Я провела рукой по его волосам. Мягко, как мама гладила меня в детстве. Он вздохнул — глубоко, расслабленно.

— Хорошо, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как хорошо.

— Расскажи, — попросила я.

— Я забыл, что такое — чужое тепло. Не то, когда к тебе прикасаются с оружием или с требованием. А просто — человеку не холодно. Человеку хорошо. Я забыл. А теперь вспомнил.

— Это валерианка действует, — усмехнулась я.

— Нет. Это ты действуешь.

Он открыл глаза, посмотрел на меня снизу вверх. В его взгляде не было стали — только тихая благодарность и что-то ещё, что я не решалась назвать.

— Ты знаешь, что я никогда не буду нормальным? — сказал он. — Я всегда буду проверять двери по ночам. Всегда буду носить оружие. Всегда буду просыпаться от любого шороха. Я не смогу быть мужем, который приносит тапочки и смотрит футбол по выходным.

— Я и не прошу, — сказала я. — Я прошу, чтобы ты был собой. И чтобы не умирал.

— Это я могу попробовать. — Он закрыл глаза. — При твоей валерианке — точно могу.

Я гладила его по волосам, и он медленно засыпал. На моих коленях. На крыше заброшенного склада. Под звёздами, которые видели столько же, сколько и он.

Я думала о том, как мало нужно человеку для счастья. Не миллионы, не власть, не оружие. А просто — чьи-то руки, которые гладят по голове. Чьи-то колени, на которые можно положить уставшую голову. Чей-то голос, который шепчет: «Я рядом».

— Андрей, — позвала я тихо.

— Мм? — он уже был на грани сна.

— Ты не потеряешь меня. Я не дам.

Он улыбнулся во сне.

Я смотрела на него и понимала: это любовь. Не та, которую показывают в кино — с громкими признаниями и побегами под дождём. А настоящая — тихая, глубокая, как ночное небо над нами. Которая не требует слов. Которая просто есть.

Я полюбила его не за то, что он сильный. А за то, что он слабый. Со мной. Рядом со мной он мог позволить себе быть слабым. И это было дороже любых слов.

* * *

Мы просидели на крыше до рассвета. Он заснул, а я не спала — смотрела на звёзды, на город, на его лицо. В какой-то момент я достала телефон, сделала фотографию. Не его — небо. Звёзды. Чтобы запомнить этот момент. А потом ещё одну — его руку, лежащую на пледе. Сильную, шрамовитую, но такую спокойную.

Когда небо начало светлеть, он проснулся.

— Ты не спала? — спросил он хрипло.

— Смотрела на тебя.

— Креп. Я бы на твоём месте тоже не спал. Такая красота.

— Самовлюблённый, — усмехнулась я.

— Наблюдательный.

Он сел, потёр лицо руками. Зевнул — по-детски, совсем не по-бандитски.

— Мне пора. Дела.

— Уже? — я не скрывала разочарования.

— Уже. — Он поцеловал меня в висок. — Но я вернусь. Сегодня вечером. Хорошо?

— Хорошо.

Он собрал плед, потушил свечи, убрал термос. Мы спустились вниз. Он проводил меня до выхода, поцеловал на прощание — коротко, но тепло.

— Береги себя, — сказал он.

— Ты тоже.

Он ушёл. Я осталась одна на улице, смотрела на серое утреннее небо и улыбалась. В кармане лежал пустой пузырёк из-под валерианки — он высыпал последнюю таблетку. Я покрутила его в пальцах и подумала: «Ему больше не понадобится. У него есть я».

* * *

В тот же вечер он пришёл снова. Без цветов — с бутылкой вина и пакетом фруктов.

— Ты решил стать романтиком? — спросила я, открывая дверь.

— Решил попробовать. Получается?

— Пока не очень. Вино дешёвое, фрукты мятые.

— Зато от души.

Мы сидели на кухне, пили вино, ели яблоки. Он рассказывал о том, как в детстве лазил по деревьям и разбил коленку, а бабушка лечила его зелёнкой, но попадала не в рану, а вокруг.

— Ты всегда был таким неуклюжим? — спросила я.

— Всегда. Но потом научился падать так, чтобы не больно.

— И как?

— Надо расслабиться. Не сопротивляться. Принять, что ты упадёшь. И тогда боль будет меньше.

— Это метафора?

— Это жизненный опыт. — Он отпил вино. — Я много падал. В прямом и переносном смысле. Но каждый раз вставал. Потому что знал: если не встану — умру.

— А сейчас? Зачем ты встаёшь?

Он посмотрел на меня.

— Ради тебя.

Я покраснела. Снова.

— Ты говоришь это слишком часто.

— Потому что это правда.

Мы замолчали. Я смотрела на его руки — большие, шершавые, которые умели держать пистолет и гладить мои волосы с одинаковой нежностью. Я взяла одну из них, переплела пальцы.

— Андрей, — сказала я.

— Мм?

— Я тоже боюсь. Не за себя — за тебя.

— Не надо. Я живучий.

— Ты сам говорил, что страх иррациональный.

Он усмехнулся.

— Ты используешь мои слова