Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева

Я почувствовала, как внутри закипает злость. Кто он такой, чтобы проверять меня? Какое право имеет лезть в мою жизнь? Но я сдержалась. Улыбнулась вежливо, холодно.

— Костя, я сказала «нет». Это полное предложение.

— Обижаешь, — он не сдавался. — Я же по-хорошему.

Я хотела ответить что-то резкое, но в этот момент дверь аптеки открылась.

Он вошёл.

Танк. В чёрной куртке, с лицом, не выражающим ничего. Спокойный, собранный, опасный. Он не смотрел на Костю — смотрел на меня. Подошёл к прилавку, встал рядом с моим бывшим однокурсником, но даже не глянул в его сторону.

— Ты не ответила на сообщение, — сказал он мне. Голос ровный, без эмоций. — Я волновался.

— У меня смена, — ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Телефон в подсобке.

— Я понял. — Он кивнул и только тогда повернулся к Косте. Посмотрел на него. Сверху вниз. Холодно.

Костя съёжился. Я видела, как он сдулся в одно мгновение — плечи опустились, улыбка сползла, взгляд заметался. Танк не сказал ни слова. Просто смотрел. Того взгляда хватило.

— Я... — начал Костя. — Я пойду. Удачи, Юль. — Он быстро вышел, даже не обернувшись.

Дверь закрылась. Тишина.

Танк посмотрел на меня. В его глазах не было злости — только лёд. Тот самый лёд, который я видела в первую ночь, когда он лежал в луже крови и приказывал не кричать.

— Кто это? — спросил он.

— Бывший однокурсник. Никто.

— Он клеил тебя.

— Он просто говорил.

— Он трогал твою руку.

— Не трогал. Положил ладонь на прилавок.

— То же самое.

Я вздохнула. Устало.

— Андрей, это не имеет значения. Я его отшила.

— Ты колебалась.

— Я не колебалась. Я вежливо отказывала.

— Вежливо. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что мне стало обидно. — Ты должна была сказать: «Пошёл вон, козёл». А ты говорила: «У меня есть парень». Это не отказ. Это приглашение поспорить.

— Что? — я не поверила своим ушам. — Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— Ты ревнуешь? — я скрестила руки на груди. — Ты, который запретил мне влюбляться, ревнуешь к какому-то Косте?

— Я не ревную. Я констатирую факт: этот парень тебе не пара. У него глаза бегают. Он из тех, кто будет врать, изменять и использовать. Я таких за версту чую.

— А ты, значит, пара? — я почувствовала, как внутри закипает злость. — У тебя руки по локоть в крови, ты живёшь в заброшенном складе, у тебя нет будущего, и ты говоришь мне, кто мне пара?

Он замолчал. Его лицо стало каменным.

— Повтори, — сказал он тихо.

— Что повторить? — я не отступала. — Правду? Ты хочешь правду? Ты — бандит, Андрей. Какой бы интеллигентной ни была твоя фиалка, какие бы книги ты ни читал — ты в грязи по уши. И ты пришёл в мою жизнь и перевернул её с ног на голову. А теперь ещё и ревнуешь? К кому? К парню, который просто ляпнул пару комплиментов?

Я кричала. Я не хотела кричать, но слова рвались наружу, как вода из прорванной плотины. Всё, что копилось неделями — страх, неуверенность, гнев на себя за то, что я влюбилась, — всё выплёскивалось на него.

— Я не бандит, — сказал он. Голос дрогнул — впервые с тех пор, как я его знаю.

— А кто? — я повысила голос. — Ты сам сказал: ты делаешь плохие вещи, потому что нет выбора. Но выбор есть всегда! Ты мог бы уехать, спрятаться, начать новую жизнь. Но ты не хочешь. Тебе нравится быть Танком. Тебе нравится, когда тебя боятся. Тебе нравится власть.

— Ты ничего не понимаешь, — сказал он жёстко.

— А ты не пытаешься объяснить! — я выкрикнула это и почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. — Ты говоришь: «Не спрашивай». Ты говоришь: «Не лезь». Ты даёшь мне ключ от фальшивой квартиры, а настоящее убежище показываешь только когда я сама приезжаю. Ты не доверяешь мне. Ты просто используешь меня как сиделку.

— Использую? — он шагнул ко мне. — Это я тебя использую? А кто взял мои деньги? Кто согласился на сделку? Кто каждое воскресенье приходит и перевязывает мои раны?

— Потому что мне нужны деньги! — я закричала. — Потому что мама умрёт без операции! Потому что у меня нет выбора, как у тебя!

— Выбор есть всегда, — повторил он мои слова. — Ты могла отказаться.

— А ты мог не приходить в мою аптеку!

Мы замолчали. Тяжело дышали, стоя друг напротив друга. Между нами было меньше метра. Воздух звенел от напряжения. Я видела, как его кадык дёргается, как сжаты челюсти, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край прилавка.

— Уходи, — сказала я тихо. — Пожалуйста. Мне нужно работать.

— Нет, — ответил он. — Не уйду, пока мы не поговорим.

— Мы уже поговорили. Ты услышал моё мнение. Я услышала твоё. Всё.

— Нет, не всё. — Он шагнул ближе. Теперь нас разделяли сантиметры. Я чувствовала его дыхание — горячее, с запахом табака. — Ты сказала, что я тебя использую. Это неправда.

— А что правда?

— Правда в том, что я... — он замолчал, сжал челюсти. — Я не могу без тебя. Ты нужна мне. Не как сиделка. Как... как воздух.

У меня перехватило дыхание.

— Ты нужна мне, — повторил он. — И когда какой-то козёл трогает твою руку, я хочу сломать ему пальцы. Один за другим. Я хочу вышвырнуть его из твоей жизни так, чтобы он даже смотреть в твою сторону боялся.

— Это ревность, — сказала я.

— Это собственничество. — Он положил ладонь на мою щеку. Горячую, шершавую. — Я не умею красиво. Я умею только брать и защищать. Ты — моя. И я никому тебя не отдам.

— Ты не можешь так говорить, — прошептала я. — У нас сделка. Правила.

— К чёрту правила, — сказал он. И поцеловал меня.

Это был не нежный, не романтичный поцелуй. Это был злой поцелуй. Как укус. Он впился в мои губы, грубо, требовательно, как будто хотел доказать что-то — мне, себе, этому миру. Его рука сжала мою щеку, вторая обхватила талию, притягивая к себе.

Я не сопротивлялась. Я не могла. Потому что внутри меня всё горело — злостью, обидой, желанием, страстью, которую я так долго подавляла.

Я ответила. Так же зло. Так же отчаянно. Я вцепилась в его куртку, притянула к себе, впилась в его губы. Мы целовались, как будто хотели убить друг друга. Или спасти.

Вкус крови — его или моей? — смешался со слезами. Я не знала, когда начала плакать. Но он целовал мои слёзы, не останавливаясь, и это было мучительно,