Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом. И думала:

«Что же ты делаешь со мной, Танк?»

И сама не знала ответа.

* * *

Ночью я не спала. Лежала на диване, смотрела в потолок и вспоминала каждую секунду нашего разговора.

Как он стоял в дверях с цветами. Как подставил ногу, когда я пыталась захлопнуть дверь. Как его глаза потемнели, когда он сказал: «Ты заставила меня почувствовать себя человеком».

Я не боялась его. Это было самое странное. Я должна была бояться. Он — преступник. Он — опасность. Он — красная тряпка для быка, который называется «нормальная жизнь».

Но когда он смотрел на меня, я чувствовала себя... нужной. Не как студентка, не как дочь, не как работница аптеки. А как женщина. Та, которую можно хотеть. Та, ради которой можно принести полевые цветы.

Я перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку. Пахло стиральным порошком и чем-то ещё — может быть, тем чаем, который мы пили. Или им. Его запах остался в комнате — табак, дождь и что-то горьковатое, как кора.

Я включила телефон. Написала ему сообщение на тот номер, с которого он мне писал про деньги:

«Ты дома?»

Ответ пришёл через минуту:

«Почти. Не спишь?»

«Нет. Думаю»

«О чём?»

Я помедлила. Написала:

«О тебе»

Долгое молчание. Я уже подумала, что он уснул или решил не отвечать. Но потом пришло:

«Это плохо»

«Почему?»

«Потому что я тоже думаю о тебе. А это опасно. Для тебя»

«Я не боюсь»

«Знаю. Это самое страшное»

Я смотрела на экран, и внутри меня разливалось что-то тёплое, как чай. Опасное. Запретное.

«Спокойной ночи, Танк» — написала я.

«Спокойной ночи, аптекарша. И не вздумай завтра идти в аптеку одна. Я буду рядом»

«Не надо»

«Надо. Я уже решил»

Я улыбнулась в темноте.

«Ты невыносим»

«Ты тоже. Спокойной ночи»

Я выключила телефон, положила под подушку. Лежала, смотрела в потолок и улыбалась.

Впервые за много дней я не чувствовала страха. Только странное, волнующее предвкушение.

Завтра он будет рядом.

И я не хотела, чтобы это заканчивалось.

Глава 5

После того вечера с полевыми цветами прошло две недели.

Две недели, которые перевернули мою жизнь с ног на голову. Он не исчез. Он не сделал вид, что ничего не было. Он приходил. Каждый день. Иногда — к подъезду, с сигаретой и коротким «привет». Иногда — в аптеку, под утро, когда город спал, и мы пили чай в подсобке, говорили ни о чём. Иногда — просто писал сообщения: «Ты поела?», «Спокойной ночи», «Не ходи одна, я рядом».

Я привыкла. Это пугало меня больше всего.

Я привыкла к его присутствию. К его шагам на лестнице. К его голосу в трубке. К тому, что он сидит на скамейке у моего подъезда, когда я возвращаюсь с пар. К тому, что он знает моё расписание лучше меня.

— Ты следишь за мной? — спросила я как-то, выглянув в окно и увидев его фигуру в сумерках.

— Забочусь, — ответил он, поднимая голову. — Есть разница.

— Какая?

— Слежка — это когда тебя не предупреждают. А я предупреждаю.

Он улыбнулся, и я не нашлась, что ответить.

Мои подруги — точнее, Катя — начали замечать изменения.

— Ты светишься, — сказала она как-то на перемене, рассматривая меня как под микроскопом. — У тебя кто-то появился.

— Никого у меня нет, — соврала я.

— Врёшь. У тебя глаза блестят. И ты перестала жаловаться на усталость. И на губах — помада. Ты никогда не красила губы.

— Это гигиеническая, — отмахнулась я.

— Ага. С блеском.

Катя не поверила, но отстала. Она знала, что если я не хочу говорить — не вытянешь клещами.

Но Катя была права. Что-то во мне менялось. Я стала чаще улыбаться. Перестала вздрагивать от каждого шороха. Я ждала его. Каждый вечер, каждую ночь — я ждала, когда он придёт.

И он приходил.

Но раны его не заживали. Появлялись новые. Синяки, ссадины, один раз — глубокая царапина на руке, похожая на след от ножа. Я перевязывала, обрабатывала, молчала. Спрашивать было бесполезно — он не рассказывал. Только отводил глаза и говорил: «Работа».

— Какая работа? — спросила я однажды, когда зашивала ему рассечённую бровь (иглой и тонкой леской, потому что шовного материала в аптечке не было).

— Такая, — ответил он, не моргнув. — Не спрашивай, Юля. Не надо.

Я не спрашивала. Но я видела. Я видела, как его руки дрожат после некоторых ночей. Как он подолгу молчит, глядя в одну точку. Как его дыхание становится тяжёлым, когда он думает, что я не слышу.

Он был сломанным. И я не знала, смогу ли его починить.

* * *

В пятницу вечером он пришёл ко мне домой.

Не с цветами. Без предупреждения. Просто постучал в дверь в восемь вечера, когда я сидела за конспектами и пыталась выучить цикл мочевины.

— Открыто, — крикнула я, думая, что это соседка попросить соли.

Дверь открылась. Вошёл он.

Я подняла голову от тетради. Он выглядел… серьёзным. Не расслабленным, как обычно, когда мы пили чай. Серьёзным, собранным. Как перед боем.

— Привет, — сказала я, откладывая ручку. — Ты чего так поздно?

— Поговорить надо, — он прошёл к дивану, сел. Не раздеваясь. — Дело есть.

— Какое дело? — я напряглась. В его тоне не было обычной теплоты.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Юля, — начал он. — Ты знаешь, кто я. Не всё, но достаточно. Моя жизнь — это не романы с цветами и чаем. Это грязь, кровь и постоянная борьба. Я не могу это бросить. По крайней мере, сейчас.

— Я не просила тебя бросать, — сказала я осторожно.

— Знаю. Но я не могу приходить к тебе просто так, пить чай и делать вид, что мы просто друзья. — Он посмотрел мне в глаза. — Ты нужна мне. Твои руки, твоя аптечка, твоё спокойствие. Я каждый раз рискую, когда лезу в драку. И каждый раз мне нужен кто-то, кто меня заштопает. Кому я доверяю.

— Ты предлагаешь работать на тебя медсестрой? — я усмехнулась, но внутри похолодело.

— Нет. Я предлагаю сделку.

— Какую?

Он достал из кармана конверт. Такой же белый, плотный, как в прошлый раз. Положил на стол.

— Там деньги. За прошлые две недели. — Он подвинул конверт ко мне. — А дальше — так: ты раз в неделю обрабатываешь мои раны. Не только старые — новые тоже. Шьёшь, перевязываешь, даёшь лекарства. А я плачу. В десять раз больше