Пленница Золотых Песков - Тина Солнечная

Но они уже отвернулись.

Что-то внутри меня оборвалось.

Я развернулась и побежала.

Босиком, забыв о еде, о правилах, о приличиях, о своём статусе — если он вообще существовал.

Платье путается в ногах, волосы выбиваются из косы, дыхание сбивается, а ноги несут, как во сне — быстро, отчаянно, будто я могу остановить нечто страшное, просто добравшись вовремя.

Я бежала по коридорам, не чувствуя мрамора под ногами, не разбирая, куда ведут повороты, надеясь, что сердце покажет верный путь.

Потому что этот малыш… Он не должен быть один.

Я неслась по мраморным галереям, почти не разбирая пути, в груди гремело сердце, и с каждым шагом накатывало нечто сильнее страха — это было воспоминание.

Живое, острое, разрывающее изнутри.

Пруд. Оазис. Тонкие ножки босого малыша. Всё это уже было.

Когда-то. Только тогда это был не чужой ребёнок. А мой брат.

Паша.

Младший на семь лет. Светловолосый, с озорной улыбкой, такой беспокойный, такой… живой. Он любил воду. Любил смотреть, как она переливается, как бегут круги от бросленного камня. Мы играли вместе, и я никогда не думала, что в этой игре может быть что-то опасное.

Мама отошла буквально на минуту. Мне было девять. Я тогда сидела на лавке, листала телефон, как дура. Он пошёл к воде. Я услышала всплеск… поздно.

Я кинулась. Орала. Кричала так, что срывался голос. Прыгнула в воду. Вытащила, едва сама не утонув. Но он уже не дышал.

Маленькое тело, мокрые ресницы, синий ротик.

И мамины крики. И «почему ты не уследила», и «он же был с тобой», и глухая, бесконечная вина, которая не уходит до сих пор.

Я не рассказала об этом никому во взрослой жизни. Ни в университете. Ни друзьям. Ни парню, который говорил, что любит.

Потому что с того дня, как Саша умер, я больше не могла слышать слова «дети» и «вода» рядом.

И сейчас…

Я выбежала на террасу, ветер трепал края платья, а внизу, среди зелени, у самой воды, шатался малыш, неуверенно ступая по камням, протягивая ручки к сверкающей глади, где солнце танцевало на поверхности, маня, обманывая.

— Нет… — выдохнула я, бросаясь вниз по ступеням.

Глава 11

Я сбежала по ступеням, почти не касаясь их, перепрыгивая по две, по три, и врываясь в тень оазиса, задыхаясь от собственных воспоминаний и ужаса, который не отпускал.

Малыш был здесь.

Я видела его — как он шёл, шатаясь, к пруду, с ручонками, протянутыми к воде, как солнце сверкало на его тёмных кудрях, как ветер играл подолом туники.

Но когда я добралась до кромки пруда — его не было.

Пусто.

Ни следов, ни всплеска, ни тени, ни шелеста маленьких шагов. Только гладкая, зеркальная поверхность воды и неподвижная зелень, притихшая, как будто сдерживала дыхание вместе со мной.

— Нет… нет… — прошептала я, оглядываясь по сторонам, срываясь на бег, прочёсывая взглядом кусты, траву, кромку воды. — Малыш! Малыш, ты где⁈ Отзовись!

Я зашла в воду, не думая, не чувствуя холода. Ткань намокла, прилипла к ногам. Я шла, пока не оказалась по пояс в воде, расталкивая цветы и стебли руками, вглядываясь в глубину, в поисках хотя бы малейшего движения, хотя бы пузыря воздуха.

Но всё было мертвенно спокойно. Тихо. Словно никого и никогда тут не было.

Паника душила.

— Госпожа?

Я вздрогнула и обернулась.

На краю пруда стоял один из слуг. Высокий, сухощавый, с тем самым безупречным, безэмоциональным выражением лица, как у всех здесь. Он смотрел на меня, словно я сорвала лепесток с цветка и теперь держала его, не зная, что делать.

— Там… там был ребёнок, — прошептала я, чувствуя, как дрожат губы, и голос срывается, как тогда, много лет назад. — Мальчик. Совсем кроха. Один. Я… я видела, как он шёл к воде. Почему вы его оставили⁈

Он медленно покачал головой.

— Во дворце нет детей, госпожа.

— Что? — я моргнула, не веря. — Нет… Я видела его. Я видела! Он был в белой тунике… он шёл к пруду… он…

— Это невозможно, — спокойно, почти холодно произнёс он. — Детей во дворце нет. Их не бывает. Таков приказ.

Мир вокруг будто сжался.

Слова «их не бывает» зазвенели в голове как гвозди. А на воде по-прежнему не было ни следа. Только моё отражение, мокрое, растерянное, с дикими глазами и волосами, прилипшими к щекам.

И никаких детей.

Я стояла в воде, по пояс мокрая, с колотящимся сердцем. В груди всё ещё билась паника, в голове звенели слова, как эхо неотпетой трагедии: мальчик был здесь, я его видела, он шёл к воде…

Но в ответ — только ровный, почти бездушный голос:

— Детей во дворце нет, госпожа.

Я смотрела на него с немым отчаянием, не в силах ни поверить, ни спорить дальше.

Он всё ещё стоял там же, невозмутимый, как будто моё безумное появление в пруду было обыденным, как завтрак или смена караула.

— Великий правитель желает видеть вас, — продолжил он с тем же спокойствием, словно ничего не произошло. — Но перед этим вам следует привести себя в порядок.

Я заморгала, выныривая из прошлого, из воспоминаний, из боли, которую только что пережила заново.

— Что?.. Прямо сейчас?

Он не ответил. Лишь склонил голову, как делают все здесь, когда что-то решено не тобой и обсуждению не подлежит.

— Конечно, — выдохнула я, глядя на себя, мокрую, дрожащую, с прядями волос, липнущими к лицу, с тканью, облепившей ноги. — Почему бы и нет. Встреча с полубогом после нервного срыва в пруду звучит вполне… по-дворцовому.

Слуга не шелохнулся. Ни сочувствия, ни удивления. Я сделала шаг назад, вода лениво разошлась по кругу.

— Я приведу себя в порядок, — произнесла я уже твёрже. — И тогда… тогда посмотрим, чего он хочет.

Он повернулся, не дожидаясь моего ответа, и медленно направился к выходу из сада. Я шла за ним — мокрая, хлюпающая с каждым шагом, с тяжёлым подолом, цепляющимся за лодыжки. Холод от воды впитывался в кожу, но я не чувствовала ни зноя, ни прохлады.

Мы поднимались по ступеням. По узкому коридору вновь заскользили солнечные блики. Он шагал молча, плавно, как и все они здесь — с этой отточенной до абсурда грацией людей, для которых нет ничего неожиданного. Его мантия шелестела по полу, а я позади него оставляла влажные следы на мраморе.

У моих покоев он остановился и склонил голову.

— Я подожду, госпожа, — произнёс он с той же бесстрастной вежливостью, что и