Дважды попаданка, или нити судьбы - Агния Сказка

Я замолчала, дав своим словам повиснуть в воздухе между нами. Казимир не отвечал. Он смотрел куда-то мимо меня, в гущу самшита, его лицо было скрыто тенью от ветвей. Но я видела, как напряглась его челюсть, как медленно сжались кулаки у бедер.

Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, приглушенным, но в нем бушевала буря.

— Вы просите невозможного. Вы просите, чтобы я пошел против воли короля — моего отца — и вашего отца, нарушил договоренности, посеял хаос и сомнение… ради чего? Ради воздушной мечты о любви? Вы понимаете, на что обречаете себя в случае отказа? Заточение в монастыре? Пожизненное затворничество в вашем поместье? Вечное пятно на вашей фамилии?

— Понимаю, — прошептала я. И это была правда. Картина была мрачной. Но картина брака без надежды, брака-тюрьмы, где мы оба были бы узниками, казалась мне еще темнее. — Но я готова принять эти последствия, если это будет мой свободный выбор. Или цена, которую я заплачу за попытку его сделать. Я не хочу быть еще одной несчастной тенью в галерее портретов королевской семьи. Я не хочу, чтобы вы были несчастны рядом со мной.

Он резко повернулся ко мне. В его глазах уже не было шока. Там горели совсем другие чувства: гнев, раздражение, но и какое-то доселе скрытое, измученное понимание.

— Вы говорите так, будто ваше счастье или несчастье что-то значат в этой игре! — его голос сорвался на полтона выше, и он тут же осекся, снова понизив его до опасного шепота. — Никто не спрашивает, счастливы ли мы. Никто! Нас спрашивают, полезен ли союз. Прочен ли. Выгоден ли. Ваши чувства… мои чувства… это пыль.

Я осталась стоять одна, слушая, как его шаги затихают на гравии, а другие, более суетливые, приближаются. Просьба была высказана. Бомба замедленного действия брошена к его ногам. И теперь оставалось только ждать, взорвется ли она, и если да — то кого она погребет под обломками первой.

Я едва успела стряхнуть с лица последние отголоски бурного разговора, заставив себя сделать глубокий, успокаивающий вдох, когда из-под аркады показались две фигуры. Мой отец и сам король Эдвард. Они шли бок о бок, и оба улыбались — отец сдержанно и гордо, король — широко, с одобрительным блеском в глазах. Позади них, соблюдая почтительную дистанцию, теснилась небольшая свита и несколько стражников в парадных ливреях.

Сердце, только-только начавшее успокаиваться, вновь заколотилось с новой, тревожной силой. Я опустилась в низкий реверанс, склонив голову, чувствуя, как лавандовый запах окончательно выветрился, уступив место аромату дворцового воска и дорогих духов.

— Ах, вот она, наша именинница! — раздался бархатный, полный довольства голос короля. — Поднимись, дитя мое, поднимись. Негоже такой красавице прятать лицо в день ее совершеннолетия.

Я выпрямилась, стараясь улыбнуться. Отец смотрел на меня тепло, его глаза говорили: «Все хорошо, дочка. Все устроилось».

— Ваше Величество, — произнесла я, снова слегка склоняя голову. — Благодарю вас. Это большая честь.

— Честь — это для нас, что ты украшаешь наш двор своим присутствием, — отозвался король. Он был старше моего отца, с проседью в аккуратной бороде и мудрыми, чуть уставшими глазами, которые сейчас светились искренней доброжелательностью. Затем он сделал легкий знак одному из пажей. Тот почтительно подошел, держа в руках небольшой ларчик из темного дерева, инкрустированный перламутром.

Король взял ларец и, открыв его, протянул мне. На бархатной подушке лежала брошь невероятной красоты: крупный сапфир темно-синего, почти ночного цвета, окруженный россыпью бриллиантов, образующих стилизованную корону.

— Скромный дар к твоему дню рождения, леди Ариана, — сказал король, но в его тоне не было ни капли скромности. Это был королевский подарок, и все это понимали.

Я почувствовала, как у отца застыла улыбка, он затаил дыхание. Взять такой дар — это не просто знак благосклонности. Это знак чего-то большего.

Я осторожно приняла ларец, касаясь только его резных боков. Драгоценность лежала в нем тяжелым, холодным обещанием.

— Это... невероятно прекрасно, Ваше Величество, — проговорила я, и мой голос прозвучал чуть хрипло. — Но это слишком величественно. Это украшение... оно достойно королевы.

Король рассмеялся, мягко и отечески.

А кто сказал, что ты его недостойна, дитя мое? — Его взгляд, теплый и проницательный, скользнул по моему лицу, потом перешел на отца, и между мужчинами промелькнуло молчаливое согласие. — Ты вполне можешь ею стать. Вполне.

Эти слова повисли в воздухе, звучные и недвусмысленные. В свите прошел одобрительный шорох. Отец едва заметно кивнул, его лицо светилось торжеством. А у меня внутри все оборвалось и упало в ледяную пустоту. «Вполне можешь ею стать». Не «станешь», а «можешь стать». Но в контексте подарка, улыбок и общего настроения это звучало как почти решенное дело.

Я открыла было рот, чтобы найти какие-то слова — благодарности, смущения, что угодно, — но нас отвлекли. К группе приблизился один из придворных, пожилой граф с добродушным лицом.

— Прошу прощения, Ваше Величество, граф, — он поклонился. — Не могу не присоединиться к поздравлениям! Леди Ариана, примите и мои наилучшие пожелания в этот светлый день. Пусть ваша жизнь будет столь же яркой, как этот прекрасный сапфир.

Я автоматически ответила на его любезности, чувствуя, как улыбка застывает на моих губах маской. Мир вокруг зазвучал приглушенно, будто я наблюдала за всем из-за толстого стекла. Король обменялся с графом парой шутливых реплик, отец сиял.

Затем король, кивнув свите, дал понять, что частная беседа окончена. Люди начали медленно расходиться. Отец обернулся к королю, и его выражение стало немного более серьезным, деловым. — Ваше Величество, с вашего позволения… дела в поместье не терпят отлагательств, да и подготовка к торжеству идет полным ходом. Если я здесь больше не нужен...

Король положил ему руку на плечо.

— Конечно, старый друг, вы можете ехать, я не задерживаю вас.

Отец глубоко поклонился, потом подошел ко мне.

Мы двинулись от короля прочь, оставляя позади шёпот свиты и тяжелый, сладковатый аромат дворцовых цветов. Я шла рядом с отцом, крепко сжимая в руках инкрустированный ларец. Каждый шаг по мелкому гравию отдавался в висках навязчивым стуком: «решено, решено, решено».

Отец молчал всю дорогу через парадный двор, где нас почтительно провожали взглядами стражи и слуги. Только когда мы миновали высокие ворота, выйдя на каменистую площадку, где ждал наш экипаж, он обернулся. Его лицо, еще минуту назад озаренное гордостью, теперь выглядело усталым, но глаза горели.

— Ариана, — сказал он тихо, взяв меня