Дважды попаданка, или нити судьбы - Агния Сказка

Он слегка замер на полшага, и его взгляд на мгновение упал на меня, а не на пространство вокруг. В его серых глазах, таких же холодных, как сапфир на мне, промелькнуло что-то — не интерес, но... любопытство? Удивление, что кукла заговорила о чём-то настоящем?

— Да, — он тоже понизил голос. — В прошлый раз в замке Вистании они играли так, что уши болели. По крайней мере, сегодня можно не страдать.

Это было не приглашение к беседе. Это была констатация факта, брошенная в пространство между нами, словно маленький камешек в пруд. Но рябь пошла. Крошечная, едва заметная. В его словах не было любезности, была лишь усталая правда. И эта правда, эта общая, усталая правда двух невольников этикета, вдруг показалась мне... мостиком. Хрупким, ненадёжным, но мостиком.

Танец закончился. Он отпустил мою руку так же быстро, как взял.

— Благодарю вас, — сказал он официально.

— Благодарю вас, ваше высочество, — ответила я.

Отошел, растворившись в толпе приближённых. Но что-то изменилось. Ледяной ком страха в груди не растаял, но в нём появилась трещинка. Через неё пробивался слабый, робкий луч мысли: Он тоже не хочет этого. Он тоже лишь исполняет долг.

Возможно, я не одна в этой клетке.

Конечно, это не избавляло от гнёта будущего. Отец тут же появился рядом, его взгляд спрашивал: «Всё прошло как надо?». Я кивнула, и он, удовлетворённый, отправился к группе герцогов.

Я стояла одна, ощущая на себе взгляды. Но теперь внутри, рядом с тоской, теплилась крошечная искра чего-то иного. Не надежды на любовь или счастье — нет. Надежды на... понимание. На возможность не быть абсолютно одинокой в этой роли. Если мы оба — пленники обстоятельств, значит, между нами может быть не вражда или пустота, а... перемирие. Союз двух людей, вынужденных носить маски. А где есть союз, даже вынужденный, там всегда есть пространство для манёвра. Для тихого саботажа. Для поиска островков покоя в этом бушующем море долга.

Элис пронеслась мимо с подносом, её глаза широко раскрыты от волнения. Я поймала её взгляд и — о, чудо — углы моих губ сами дрогнули в едва уловимой, почти неуверенной улыбке. Она от изумления чуть не выронила поднос.

Вера в лучшее — это не ожидание внезапной свободы. Это осознание, что даже в самой прочной стене может оказаться трещина. И даже сквозь самую маленькую трещину иногда пробивается свет. Мой свет сегодня был усталым взглядом принца и его скучной ремаркой о музыкантах. Это было ничто. И это было всё.

Бал только начинался. Впереди были часы любезностей, интриг и притворства. Но теперь у меня был этот маленький, холодный камешек правды, зажатый в ладони. И с ним дышать в тугом корсете будущего становилось чуть легче. Чуть.

6

Бал длился. Текучий, золоченый, бесконечный. Я пила мелкими глотками искрящиеся в бокалах напитки, которые подавали слуги, и чувствовала, как теплота разливается по телу, притупляя остроту страха. В какой-то момент я даже позволила себе расслабиться, ровно настолько, чтобы губы тронула улыбка, когда один из младших сыновей графа Дармийского, совсем еще мальчишка лет семнадцати, неуклюже пригласил меня на танец. Я согласилась — и это было легко. Он топтал мне ноги, сбивался с такта, пунцово краснел, и его искреннее смущение было настолько живым, настоящим, что я вдруг рассмеялась — впервые за весь вечер. Смех вырвался сам собой, удивленный и легкий.

Графский сынок замер, глядя на меня с восторгом и ужасом одновременно, а затем тоже заулыбался, и мы закончили танец под одобрительный шепоток пожилых дам, которые умилялись юности.

Я отошла к колонне, перевести дух. Щеки горели. В висках пульсировала музыка. На миг, всего на миг, я позволила себе поверить, что всё это — просто праздник. Что я — просто девушка, которая танцует. Что завтра не наступит. Что принц не смотрит на меня с каменным лицом из другого конца зала. Что отец не сверлит спину взглядом, оценивая каждое мое движение как ход в шахматной партии.

Но реальность вернулась резко, как пощечина.

Я сделала шаг в сторону, чтобы обойти группу шумных герцогов, и вдруг замерла. Взгляд упал на высокие стеклянные двери, ведущие в зимний сад. Они были приоткрыты, оттуда тянуло сыростью и холодом. За ними виднелся темный силуэт — кто-то стоял на пороге, глядя в ночь.

Я узнала платье. Узнала рыжие кудри, уложенные высокой волной. Баронесса Лисса Вайтпли.

И в тот же миг мир опрокинулся.

Воспоминание настигло меня не как образ — как физическая боль. Резкая вспышка перед глазами, и я снова там. В прошлом. В ту ночь.

Тогда. Тот же бал. Та же музыка. Я, пьяная от власти и вседозволенности, стояла у тех же дверей. Рядом со мной была Лисса. Баронесса Лисса, дочь разорившегося лорда, держалась за край моего рукава и шептала, что боится, что ей дурно от духоты. Она просила выйти в сад, подышать воздухом. Я помню, как посмотрела на нее сверху вниз, с тем ледяным высокомерием, которое так лепетала в себе. Как скривила губы.

— Ты хочешь, чтобы я, дочь герцога, тащилась за тобой в сад, как служанка? — мой голос в прошлом был полон яда. — Иди одна.

Я тогда отвернулась. Мне было плевать. Она была никем. Дочерью обедневшего рода, жалкой приживалкой при дворе. Я не видела в ней человека.

Она ушла одна.

А через час вспыхнул пожар. Огонь заполыхал в восточном крыле, перекинулся на зал, и началась паника. Люди кричали, давили друг друга. Я бежала, как и все, но в какой-то момент оступилась, упала, и меня понесли ноги обезумевшей толпы. Я помню хруст собственных ребер, помню, как воздух закончился, как сверху давили тела, и последнее, что я видела перед тем, как сознание погасло — это рыжие волосы, мелькнувшие в дыму.

Лисса выжила тогда. Я знаю это обрывком чужой памяти. Она выбралась через сад, где и была. Она не сгорела. Она не задохнулась. А я — я умерла в толпе, которую сама же презирала. Ирония была чудовищной: я погибла не от огня, а от собственного высокомерия, которое не позволило мне просто быть человеком, просто пойти с ней, просто выжить.

А теперь она снова здесь. Стоит у тех же дверей. И в ночи, в темноте зимнего сада, я чувствую — я просто чувствую нутром — что там, за порогом, что-то не так. Тот же запах. Тот же холод. Те же искры, готовые вспыхнуть пламенем.

— Лисса! —