Дважды попаданка, или нити судьбы - Агния Сказка

— Я никого не приглашала в спальню! — воскликнула я, вскакивая с кровати. — Я пригласила его в гостиную! Умыться! Мы не делали ничего предосудительного!

— Предосудительное или нет — решает не твоя совесть, а сплетники при дворе! — отрезал отец. — Ты думаешь, кого-то будет волновать, умывались вы или нет? Они увидят только одно: принц Казимир вышел из твоих покоев поздно ночью с мокрыми волосами. И этого будет достаточно.

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает обида. Несправедливая, горькая обида. Я рисковала жизнью. Я могла сгореть заживо. А меня упрекали в том, что я плохо выгляжу в глазах сплетников?

— Но ты же сам хотел, чтобы я вышла за него замуж! — выпалила я, и слова прозвучали громче, чем я планировала. — Ты сам говорил, что этот брак — честь для нашей семьи! Что Казимир — лучшая партия! Что я должна быть с ним! Так в чём моя вина, если я следую твоим наставлениям?

Отец замер.

Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. А затем сказал — тихо, но каждое слово падало, как камень в воду:

— Я хотел, чтобы ты стала его женой, Ариана. Королевой. А не любовницей.

Слово повисло в воздухе между нами, острое, как лезвие.

— Что? — прошептала я.

— Любовницей, — повторил отец, и в голосе его была горечь. — Ты думаешь, я не знаю, как устроен этот мир? Принц может взять тебя сейчас — здесь, сегодня, без брака, без обязательств. А завтра его отец найдёт ему невесту из королевской семьи, и Казимир послушно женится на ней. А ты останешься — с разбитым сердцем и испорченной репутацией. И никто не вспомнит, что ты спасала его из пожара. Все вспомнят только то, что ты была в его постели до свадьбы.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. В груди жгло — то ли от стыда, то ли от злости, то ли от того, что в словах отца была правда. Та самая, которую я не хотела слышать.

— Я не была в его... — начала я, но голос сорвался.

— Я знаю, что не была, — устало сказал отец. — Я знаю свою дочь. Но двор этого не знает. И не узнает, если мы не сыграем по их правилам.

Он подошёл ближе, взял меня за плечи. Его руки дрожали.

— Послушай меня, дочка. Я хочу, чтобы ты стала королевой. Я хочу этого больше всего на свете. Но королева — это не та, кто спит с принцем до свадьбы. Королева — это та, кого принц ведёт к алтарю при всём дворе, при всех свидетелях, с благословения короля и церкви. Понимаешь?

Я сглотнула ком в горле. Из глаз защипало, но я запретила себе плакать.

— Понимаю, — ответила я тихо.

Отец отпустил мои плечи, выпрямился. Лицо его снова стало жёстким, деловым.

— Хорошо. Тогда слушай дальше. Сегодня я отправлю письмо во дворец с предложением официально обсудить брачный договор. Если Казимир действительно хочет на тебе жениться — он ответит согласием. Если нет...

Он замолчал, и в этом молчании было больше, чем в тысяче слов.

— Если нет, — закончил он, — то пусть больше не приближается к твоим покоям. Никогда. И ты не поедешь в столицу ко двору.

Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

А я осталась стоять посреди комнаты, глядя на утреннее солнце, и чувствуя, как внутри меня что-то надламывается. Я не знала, ответит ли Казимир согласием. Я сама просила его не соглашаться, а теперь просто не знала что делать. А что если он откажет, послушавшись моей просьбы?

Я опустилась на край кровати, когда за отцом закрылась дверь. Солнце уже золотило шторы, но в комнате было холодно — или это мне казалось от того, что внутри всё замерзло.

Что я наделала?

Я сама просила его не соглашаться. Тогда, в саду, я умоляла Казимира не давать ответа отцу, не спешить с браком. Я говорила, что мы можем найти другой выход, что я не хочу быть разменной монетой в политической игре. Я была так уверена в своих словах.

А теперь? Теперь я стояла посреди комнаты и понимала: если он послушается меня — я пропаду. Если откажется от брака после того, как отец отправил официальное предложение, — моя репутация будет разрушена. Все решат, что принц нашёл меня недостойной. Что он передумал. Что я опозорена.

Но если он согласится — я окажусь в клетке. В золотой, прекрасной, королевской — но клетке. Без права выбора, без права голоса, связанная обязательствами, которых я не просила.

Я сама загнала себя в ловушку.

День тянулся бесконечно. Я не выходила из комнаты, сославшись на головную боль. Элис приносила еду, но я почти не притронулась к ней. Я сидела у окна, глядя, как солнце ползёт по небу, и думала. Думала о Казимире. О его глазах, когда он смотрел на меня в огне. О его пальцах, стирающих сажу с моей щеки. О том, как он улыбнулся — устало, тепло, так, что у меня внутри всё перевернулось.

Чего я хочу на самом деле?

Я не знала.

Я хотела, чтобы он ответил согласием — и боялась этого. Я хотела, чтобы он отказался — и это значило бы, что я ему безразлична.

Солнце клонилось к закату, когда в дверь постучали. Но это был не сухой, требовательный стук отца. Это был робкий, торопливый стук Элис, и я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Войди.

Элис проскользнула в комнату, прикрыв за собой дверь так тихо, будто боялась, что её услышат. Лицо у неё было бледное, взволнованное, в руках она сжимала конверт из плотной бумаги, перевязанный шёлковой нитью.

— Госпожа, — прошептала она, и голос её дрожал. — Меня разыскал посланник короля. Он сказал, что письмо для вас. От его высочества. Просил передать тайно, чтобы никто не видел.

Я смотрела на конверт, и сердце моё колотилось где-то в горле. Казимир написал мне. После вчерашнего. После того, как отец застал нас. После того, как отец отправил письмо во дворец.

— Дай сюда, — сказала я, и голос мой сел.

Элис протянула конверт, и я взяла его — пальцы слегка дрожали. Бумага была тёплой, будто хранила тепло рук, что держали её до меня. На сургучной печати — герб принца. Лев, стоящий на задних лапах, с короной над головой.

Я сломала печать. Развернула письмо.