Дважды попаданка, или нити судьбы - Агния Сказка

— Видела, отец, — мой голос прозвучал ровно, слишком ровно. — Это большая честь.

— Честь? — Он тихо рассмеялся, счастливо и облегченно. — Дочка моя, это больше чем честь. Это будущее. Будущее нашего дома. Твое будущее. — Он посмотрел на ларец в моих руках. — «Достойно королевы». Ты слышала?

— Слышала.

Он, казалось, наконец заметил странную отрешенность в моем тоне. Его брови слегка сдвинулись.

— Что с тобой? Ты не рада? После всех моих тревог, всех этих месяцев неопределенности… Теперь все ясно. Все будет хорошо. Казимир, я уверен, со временем оценит тебя по достоинству. Мальчик просто сдержанный.

«Мальчик». В этом слове было столько отеческой снисходительности, что мне вдруг стало жалко их обоих — и отца, так слепо верящего в выстроенный им же план, и того самого «мальчика», для которого я была лишь «обязательством» и «цепью».

— Я просто устала, отец, — соврала я, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. — И все это… немного ошеломительно.

Его лицо сразу смягчилось.

— Конечно, конечно, понимаю. Это большой день. Но ты справишься. Ты — моя дочь.

— Он обнял меня за плечи, коротко и крепко, как бывало в детстве после моих маленьких побед. — А теперь поедем домой. Тебе нужно отдохнуть перед вечерним празднеством. — Он помог мне подняться в украшенный фамильным гербом экипаж.

Отец сел напротив. Слуга захлопнул дверцу, и мир внезапно сузился до размеров кареты, наполненной знакомыми запахами кожи, ладана и отцовского табака. Лошади тронулись с места, и дворец, этот величественный каменный цветок, начал медленно уплывать за спиной, уменьшаясь в золоченой ажурной решетке окна.

Я откинулась на бархатные подушки, закрыв глаза. В ушах все еще звучал ледяной голос Казимира: «Это объявление войны устоям». И поверх него — бархатный, уверенный голос короля: «Ты вполне можешь ею стать».

Стук колес о булыжник заполнил тягучее молчание в карете. Я смотрела в окно на мелькающие улочки, но видела лишь отражение отца — задумчивое, слегка уставшее.

— Кстати, об именинном торжестве, — его голос, спокойный и деловой, вернул меня в карету. — После всего этого великолепия, увы, мне придется ненадолго покинуть вас. Дела на северных рубежах требуют личного внимания. Надо проверить, как там идут дела после прошлогодних паводков.

Я кивнула, не оборачиваясь. Я помнила эти его «инспекции». Внезапные, срочные выезды, после которых он возвращался довольный, с историями о том, как проучил нерадивого управляющего или «поставил на место» зарвавшихся арендаторов. В детстве я ловила каждое слово, затаив дыхание, и восторгалась его железной хваткой и умением внушать страх. Именно он, хлопая меня по плечу, говорил: «Вот так, дочка, мягкостью не возьмешь. Мир уважает только силу». И я, девочка, жаждущая его похвалы, училась быть сильной. Жестокой.

Но сейчас, слушая его планы, я ощутила не привычную тоску по его отсутствию, а странное, тихое облегчение. Я уже не та жестокая девочка, которую он лепил годами. Этот новый, чужой человек во мне, тот, что слушал Казимира и видел холодный блеск королевской броши, устало и радостно вздохнул про себя. На время я буду избавлена от его одобряющего взгляда, подпитывающего те темные ростки, которые мне так хотелось выкорчевать.

— Мать с Лилианой, конечно, останутся с тобой, — продолжал отец, поправляя манжет. — И ты отправишься с ними ко двору. Как раз сезон начинается. Будете на балах, приемах. Развеетесь. Это будет полезно, — он сделал паузу, и в его голосе зазвучала неоспоримая твердость, — и необходимо.

Мое сердце сжалось. Двор. Тот самый двор, где каждый взгляд будет взвешивать и оценивать, где каждое слово окажется подслушано. Там, где уже ходят слухи о «будущей невесте».

— Отец, я… я не думаю, что хочу, — прозвучало тихо, но четко. — Мне бы лучше остаться в нашем загородном доме. Я…

Он повернул голову, и его взгляд, еще секунду назад рассеянный, стал острым и холодным, как лезвие.

— Не хочешь? — переспросил он мягко, но в этой мягкости был стальной скрежет. — Ты станешь невестой принца, Ариана. Твоя жизнь отныне — при дворе. Ты должна быть на виду. Должна учиться, блистать, завоевывать расположение. Мы не можем позволить себе роскошь уединения. Забудь о загородном доме.

— Но я…

— Никаких «но», — его голос отрезал, как топор. Он наклонился чуть вперед, и в тесном пространстве кареты его фигура вдруг показалась огромной, подавляющей. — Ты будешь делать то, что положено. Не дури. Тебе оказана величайшая честь, и ты должна быть ей достойна. Всей своей жизнью. Понятно?

Его слова висели в воздухе, тяжелые и окончательные. Спорить было бесполезно. Я видела это по его сжатым челюстям, по тому, как он откинулся на спинку сиденья, всем видом показывая, что разговор окончен.

Я опустила глаза и лишь тихо ответила:

— Понятно, отец.

За окном проплывали последние городские дома, уступая место зеленым полям. Ларец с сапфиром лежал у меня на коленях, внезапно показавшись не подарком, а тяжелыми кандалами. Первым звеном в той цепи, которую только что закрепил мой отец. Цепи долга, чести и холодного, расчетливого будущего. И у меня не было ключа.

5

Платье для торжества висело на резной стойке, подобно призраку из серебряного тумана — невероятно легкое, расшитое сотнями крошечных жемчужин, которые должны были ловить свет свечей. Я стояла перед ним, ощущая странную пустоту, будто наряжали не меня, а чучело для будущего королевского музея.

Элис, деловито проверяла швы, ее тонкие пальцы скользили по ткани с почтительным трепетом. Тишина в будуаре была плотной, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине.

— Итак, — проговорила я наконец, глядя в зеркало на ее отражение. — Пока я преклоняла колени перед королем, здесь что-нибудь случилось?

Элис вздрогнула, словно вынырнув из глубины мыслей. Ее глаза, большие и темные, мельком встретились с моими в зеркале, и в них мелькнула знакомая тень — тень страха.

— Да, миледи… На конюшне… — она замерла, покусывая нижнюю губу, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Так начинались все ее «доклады» раньше — с робости и ожидания гнева.

— Что на конюшне, Элис? — спросила я ровно, стараясь, чтобы в голосе не звучало раздражения.

— Старик Гарет… он велел позвать ветеринара для вороного графа, что с ногой. А конюх Марк… он говорил, что к чему траты, раз хозяева в отъезде, и так сойдет. — Элис говорила быстро, почти скороговоркой, опустив глаза на пол. — Гарет его… отругал. Сильно. Даже… даже кнутом стеганул. Сказал, что повезло Марку, что хозяев дома нет, а то бы…

Она замолчала, и густая, тягостная тишина повисла в комнате. Она ждала.