В активном поиске раба - Лисавета Челищева

— Это намёк?

— Это констатация факта.

Он качает головой, но не спорит. Мы едем в тишине, и я рассматриваю его профиль. Чёткая линия челюсти, аккуратная щетина, тёмные волосы, чуть тронутые сединой на висках. Сколько ему? Тридцать пять? Сорок?

— Сорок шесть, — говорит он вдруг, будто прочитав мои мысли.

— Что?

— Ты смотрела на меня и гадала, сколько мне лет. Сорок шесть.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как щёки заливает краской.

— Я не гадала.

— Гадала. И я рад, что тебе интересно.

— …А ты почему ходишь на эти аукционы? — спрашиваю, чтобы сменить тему.

Пауза. Я чувствую, как он напрягается — едва заметно, но я улавливаю. Тренированное тело реагирует на малейшие изменения в другом теле.

— Помогаю хорошему делу. Одна моя знакомая болела раком. Так что это меньшее, что я могу сделать.

Знакомая. Не "девушка", не "подруга". Просто знакомая. Я смотрю на него с новым интересом. Значит, под всей этой бронёй есть что-то живое?

Глава 20

Мы паркуемся у ресторана. Я смотрю на вывеску — "L'Ambroisie". Место с тремя мишленовскими звёздами, куда простые смертные вроде меня могут попасть только если выиграют в лотерею. Или если их купят за двести тысяч евро.

Наэль выходит, открывает мою дверь. Я беру его за руку — просто чтобы не упасть на каблуках — и мы входим.

Внутри всё сияет хрусталём и золотом. Официанты в идеальных смокингах, скатерти из тяжёлого льна, хрусталь, серебро. И взгляды. Десятки взглядов, прикованных ко мне.

Я ненавижу это. Ненавижу, когда на меня смотрят. На ринге — другое дело. Там я знаю, зачем они смотрят. Там я сильнее. А здесь...

Слева — две пожилые дамы, которые даже не скрываются, просто пялятся. Справа — пара средних лет, женщина шепчет что-то мужу, косясь в нашу сторону. За центральным столиком — компания в смокингах, и все они оборачиваются, когда мы проходим мимо.

Я не улыбаюсь. Я вообще не умею улыбаться, когда на меня так смотрят. Просто иду с каменным лицом, глядя прямо перед собой.

— Мадам, месье, ваш столик.

Нас проводят к отдельному кабинету в углу зала, отгороженному тяжёлыми портьерами. Я почти вздыхаю с облегчением, когда ткань опускается за спиной, отсекая любопытные взгляды.

— Почему ты такая враждебная? — голос Наэля звучит опасно тихо, когда мы садимся.

— Что?

— Ты даже не улыбнулась никому. Люди здоровались с нами, а ты смотрела так, будто они тебя оскорбили.

— Почему я должна всем улыбаться? — огрызаюсь я. — Я не аниматор. Я пришла поесть, а не развлекать публику.

Его лицо меняется. Гнев сменяется чем-то похожим на веселье. Он смотрит на меня с новым выражением — будто я редкий зверёк в зоопарке — и вдруг смеётся.

— Ты правда не понимаешь, да?

— Чего не понимаю?

— Почему они смотрели. Почему подходили здороваться.

— Потому что ты тут местная знаменитость со своим клубом разврата?

— Потому что ты единственная девушка, которую я привёл в ресторан моей семьи.

Я замираю с салфеткой в руках.

— Что?

— Моя семья владеет этим рестораном. — Он откидывается на спинку стула, наблюдая за моей реакцией. — И я никогда раньше не приводил сюда женщин. Ни одной.

— Врёшь.

— Не вру. — Он качает головой. — Боже, женщина, ты совсем не в себе. Почему ты такая злая?

— Я не злая. — Я откладываю салфетку и встаю. — Я реалистка. И я знаю, когда бой не выиграть. Ты играешь со мной. Но тебе не выиграть.

— И ты ещё не выиграла.

— Знаешь, я восхищаюсь твоей настойчивостью, но в конце тебя ждёт большое разочарование.

Я бросаю салфетку на стол. В его глазах мелькает что-то похожее на панику — или мне кажется?

— Ты куда?

— Слушай, это было дурацкое одолжение для моего дяди. — Я смотрю на него сверху вниз. — Если честно, ты зря потратил деньги не на ту девушку. Я бы сказала, что верну тебе долг, но это означало бы, что я твоя финансовая рабыня. Никто не заставлял тебя тратить такую сумму.

Разворачиваюсь и иду к выходу, раздвигая портьеры.

— Виктория Храброва!

Глава 21

Моё полное имя эхом разносится по залу. Я замираю. Медленно поворачиваюсь.

Он стоит посреди кабинета, скрестив руки. Галстук сбился набок, пиджак расстегнут. Он выглядит почти... потерянным?

— Какого чёрта...

— Сядь обратно! — рявкает он, и в этом рыке слышно что-то опасное. Не игра. Не спектакль.

Я чувствую, как внутри закипает злость пополам с усталостью.

— Зачем ты хочешь чтобы я вернулась за стол? Признай уже: тебе нужно только то, что у меня между ног. И ты этого не получишь. Так просто дай мне уйти домой. Будем считать, что свидание состоялось.

Он вздыхает — тяжело, устало — и смотрит на часы.

— Уже поздно. Мне нужно поесть, и тебе тоже. Я знаю, ты голодна.

И тут мой живот предательски урчит, будто услышав его.

— Я не стану есть в этом дорогущем ресторане. — Я скрещиваю руки на груди, игнорируя пылающие щёки.

— Ладно. — Он выходит из-за стола и направляется ко мне. — Пошли со мной.

— Куда мы пойдем?

— Не волнуйся, со мной ты в безопасности.

Ага. Пока ты не захочешь меня связать.

Но я иду за ним. Потому что выбора особо нет. И потому что в глубине души — в той части, которую я стараюсь не слушать — мне почему-то хочется узнать, что будет дальше.

Мы едем минут сорок пять. За окнами мелькают огни Парижа, потом пригороды, потом широкие аллеи частного сектора. Чем дальше от центра, тем тише становится вокруг. Тем больше зелени. Тем выше заборы.

Мы въезжаем в Нёйи-сюр-Сен. Я узнаю эти места — самый дорогой пригород, где живут те, кто может позволить себе не жить в Париже.

Его дом появляется из темноты как видение. Особняк в стиле ар-нуво — плавные линии, башенки, витражи, утопающий в зелени. Длинная подъездная аллея, идеально подстриженные лужайки, фонтан, подсвеченный снизу.

— Милое местечко, — бурчу я, выбираясь из машины. — Целый особняк для одного. Такая трата места.

Он усмехается, забирает мой рюкзак с заднего сиденья и ведёт меня к двери.

Внутри — холл с высокими потолками, мраморный пол, витражное окно во всю стену. Даже ночью, при искусственном свете, оно выглядит волшебно — стёкла отбрасывают разноцветные тени на пол. Я чувствую себя Золушкой, попавшей в замок принца. Только принц оказался козлом рогатым и по совместительству извращенцем.

— Мне нужно переодеться, — говорю я, сдирая с себя его пиджак,