В активном поиске раба - Лисавета Челищева

никогда раньше не выходил из кабинета из-за шума. И если бы ты ему не нравилась, он бы тебя наказал. Он не тот, кого можно безнаказанно бесить, Вик. А ты довела его до белого каления вчера.

Перед глазами снова встаёт его лицо — хищное, злое, с щетиной. Как он смотрел на меня, когда я вылетела из машины. Как схватил и поцеловал.

Я мотаю головой, отгоняя видение.

— Я не хочу говорить о нём. Я хочу поговорить о тебе. — Я ставлю перед ней кружку с дымящимся чаем. — Что за хозяин у тебя? Тебе влетело вчера из-за моей драки?

Она фыркает, берёт кружку, греет о неё ладони.

— Ага. Давид был очень зол на меня из-за того, что я тебя привела.

— Что он сделал?

— Не могу сказать. Я подписывала соглашение с ним о неразглашении. — Она поджимает губы. — Но могу сказать одно: я неделю сидеть не смогу.

— Прости, но… Ты дурочка, Ян? Зачем ты опускаешься до такого уровня, чтобы угождать людям, которым нравится делать тебе больно?

Яна вскидывается, в её глазах вспыхивают слёзы.

— Всё не так! Я люблю его, и он любит меня! Ты просто злишься, потому что у тебя нет того, кого можно так любить!

Кружка со звоном ударяется о стойку. Янка вылетает из кухни, и через секунду я слышу, как хлопает дверь её спальни, а потом — тихие, сдавленные всхлипывания.

Глава 12

Я стою, сжимая край стойки.

— Вот дура. — шепчу я. — Что в голове?

Я не буду извиняться перед ней за правду. Ни за что. Это не любовь — когда тебя шлёпают, наказывают и заставляют ползать на коленях.

Но в груди всё равно саднит. Теперь она проревет весь день. Из-за меня.

Я срываюсь с места, хватаю спортивную сумку и телефон. У меня сегодня бой, и если я не выпущу пар на ринге, я взорвусь. Оставляю Янку в покое — ей нужно побыть одной. Мне тоже.

* * *

Спортивный центр встречает меня привычным запахом — кожи и резины. Здесь я дома. Здесь всё просто: есть цель, есть противник, есть победа.

Бой длится минуту. Мой финальный удар отправляет соперницу в нокаут, и толпа взрывается аплодисментами. Я даже не слышу их. В ушах стучит кровь, и перед глазами всё ещё стоит не лицо поверженной девушки, а тёмные глаза Наэля Валуа.

В раздевалке я долго стою под душем, позволяя горячей воде стегать спину. Ладони скользят по мокрой коже, и я задеваю грудь. Воспоминание о том, как он сжимал их губами, прокатывается по всему телу электрическим разрядом. Между ног становится тепло и влажно, и я злюсь на себя ещё сильнее.

Какого чёрта моё тело реагирует на этого козла? Я даже ничего о нём не знаю толком. Только что он хозяин клуба, друг того придурка с разбитым носом и целуется как демон.

Я выключаю воду и яростно растираюсь полотенцем. Хватит. Мне нужно выпустить пар по-настоящему.

Выхожу обратно в зал — там уже почти никого, только несколько человек тягают железо в углу. Я подхожу к груше, бинтую руки и начинаю работать. Джебы, кроссы, хуки — каждый удар вкладываю всю злость, всё раздражение, всю эту чёртову непонятную тягу, которая просыпается внизу живота каждый раз, когда я вспоминаю его рот на своей шее.

— Порхай как бабочка...

Старый хриплый голос за спиной заставляет меня замереть на полудвижении. Кулак застывает в сантиметре от груши.

—...жаль как пчела, — заканчиваю я и оборачиваюсь.

Дядя Жан стоит в проходе, опираясь на трость, и улыбается своей фирменной кривоватой улыбкой. Бросаю грушу и кидаюсь к нему в объятия. Он сгребает меня в охапку, и я чувствую знакомый запах его одеколона и табака.

— Как ты, пчёлка? — он отстраняет меня, оглядывая с ног до головы.

— Нормально. А ты как?

— А, ты же знаешь, на пенсии свои заморочки. — Он машет рукой. — Скучаю по работе, но здоровье уже не то.

Я смотрю на его седые волосы, на морщины вокруг глаз и чувствую, как отпускает напряжение. Дядя Жан — мой наставник. Мой первый тренер в этом клубе. Именно он вытаскивал меня из передряг, учил защищаться, отвозил на соревнования. Условно говоря, он мой крестный отец.

— И что тебя сюда привело? — я приподнимаю бровь. — Ты просто так не приходишь, только по делу.

Он усмехается:

— Да вот решил проверить, сдержит ли моя ученица обещание, которое дала мне насчёт сегодняшнего мероприятия.

Я стону про себя. Чёрт. Аукцион. Я совсем забыла про него.

— И зачем я опять согласилась идти на это антифеминистское сборище? — Я закатываю глаза, возвращаясь к груше.

— Что у тебя за зацикленность на феминизме? — дядя кряхтит, усаживаясь на скамью у стены. — И, если я правильно помню, я тебя отмазал, когда ты ударила того копа.

— Это была не моя вина! — огрызаюсь я, но без злости. — Он решил, что у него фора, потому что он мужик. Вот я и показала ему, что это не так.

— Ага. А потом мне звонят из полиции и говорят, что моя ученица въехала представителю закона в лицо. — Дядя закатывает глаза, но делает это несерьезно.

Я знаю, что он гордится мной. Гордится, что я могу постоять за себя. Но его связи в высоких кругах иногда становятся проблемой. Он пообещал какому-то типу, что я помогу с благотворительным аукционом в пользу женщин с раком. Сначала я была не против. Но когда он сказал, что меня будут продавать для свидания — я взбеленилась. Что это ещё за акция по привлечению участников к благотворительности?? Выставлять себя напоказ, чтобы мужики сначала внесли огромную сумму на пожертвование, а потом на свидание с чемпионкой по боксу пошли за это. Я вам не китайский фарфор, чёрт возьми!

— Ладно. — Я бью по груше, наблюдая, как она раскачивается. — Я пойду на твоё дурацкое мероприятие. Если только никто не попытается сделать из меня проститутку.

— Хорошо. Но только пообещай мне, что не сделаешь ничего такого, из-за чего мне придётся принимать звонок из полиции.

Глава 13

Я начинаю лупить сильнее, с каждым ударом вкладывая в грушу лицо Наэля Валуа.

— Слушай, это же просто одно дурацкое свидание, так? — говорю я между ударами. — Я справлюсь. Проблема в том, как мужики к этому подходят. Почему я должна хихикать, сидеть нога за ногу и есть как пай-девочка? Мне придётся изображать из себя чёрт знает что, чтобы впечатлить какого-то клоуна, которого