Песочный замок для графини на мели - Люсия Веденская

Констебль открыл ее ровно настолько, чтобы поставить еду внутрь, не переступая порог, и так же молча ушел, как будто разговоры с арестантами не входили в его обязанности или просто не представляли никакой ценности.

Я подошла ближе, присела на лавку и осторожно заглянула в миску. Внутри оказалось что-то густое и теплое, пахнущее мясом, луком и чем-то еще, что я не смогла сразу определить, но что явно было съедобным и даже, возможно, вкусным.

Сначала я попробовала осторожно, почти настороженно, но уже через пару ложек поняла, что голод сильнее любых сомнений. Похлебка оказалась простой, но сытной, хлеб — плотным и чуть подсохшим, но ароматным настолько, что я не оставила ни крошки, и только когда миска опустела, я поймала себя на том, что ела слишком быстро, будто боялась, что у меня это сейчас отнимут.

Это ощущение мне не понравилось.

Я поставила пустую миску на пол, взяла кружку с водой и сделала несколько глотков, стараясь немного замедлиться и привести мысли в порядок. Каменная стена за спиной была холодной, и это неожиданно помогало — как и на воде, холод собирал меня быстрее, чем любые попытки логически все разобрать.

Я закрыла глаза на несколько секунд, а потом начала мысленно раскладывать ситуацию по пунктам, потому что иначе рисковала просто утонуть в собственных догадках.

Факты выглядели примерно так: меня зовут Корделия Марлоу-Сэндклифф, у меня есть долги перед городом, о которых я ничего не помню, и я трижды была замужем, если верить обрывкам разговоров, услышанных в замке. В данный момент я сижу в камере за то, что не явилась туда, куда, по версии местной власти, должна была явиться, и никто особенно не заинтересован в том, чтобы выслушать мою версию событий.

Я тихо выдохнула и открыла глаза.

Сама формулировка «моя версия событий» звучала довольно иронично, учитывая, что никакой версии у меня, по сути, не было.

Я встала, прошлась по камере, насколько позволяли размеры, и остановилась под окном. До него было не дотянуться — слишком высоко, и единственное, что оно давало, это полоску света и кусок серого неба, такого же тяжелого, как море, которое я видела накануне.

Мысль о море вернулась неожиданно остро.

Я опустила взгляд на свои ноги, на перевязку, на обычную кожу, и на секунду задержалась, пытаясь понять, было ли все это ночью — хвост, чешуя, возможность дышать под водой — реальностью или все-таки следствием удара и стресса.

Ответа не было.

Я вернулась к лавке, села и попыталась устроиться так, чтобы хоть немного отдохнуть. Лечь оказалось почти бесполезно: тело вроде бы расслаблялось, но голова продолжала работать, перебирая варианты, возвращаясь к одним и тем же мыслям и отказываясь отпускать.

Сон пришел рывками, если это вообще можно было назвать сном. Это было больше похоже на то состояние, когда ты засыпаешь в самолете на двадцать минут, просыпаешься разбитым и не понимаешь, прошло ли пять минут или два часа.

Когда я открыла глаза, свет в окне уже изменился. Он стал мягче, тени вытянулись, и я поняла, что день постепенно заканчивается, хотя ощущение времени все равно оставалось размытым.

Вторую порцию еды принесли в полумраке. Все прошло по той же схеме: дверь приоткрылась, миска и кружка оказались на полу, констебль уже собирался уходить, когда я все-таки решила попробовать.

— Слушайте, а вы вообще разговариваете? — спросила я, глядя на него.

Он задержался на секунду, словно оценивая, стоит ли отвечать.

— Вам передадут распоряжение, миледи, — сказал он наконец.

— Какое распоряжение? — уточнила я.

— Когда будет принято решение.

Я вздохнула.

— То есть пока что я просто сижу и жду?

— Да, миледи.

Ответ был короткий, но хотя бы честный.

— Замечательно, — пробормотала я. — Мой любимый формат взаимодействия с реальностью.

Он закрыл дверь, и я снова осталась одна.

Еда во второй раз оказалась почти такой же, и я снова съела все, потому что альтернативы не было, а организм явно решил, что сейчас лучше не спорить с обстоятельствами.

Ночь пришла быстро. Свет в окне исчез, и камера погрузилась в ту странную полутьму, в которой предметы еще видны, но уже теряют четкость. Из коридора доносились шаги, редкие голоса и металлические звуки, которые неприятно отдавались где-то внутри, хотя я и пыталась убедить себя, что это просто двери и замки.

Я сидела, подтянув колени к груди, и старалась не уходить в панику, потому что это было самым бесполезным, что можно было сделать в данной ситуации.

Вместо этого я снова вернулась к мыслям о том, кем была эта женщина до меня.

Слуги говорили, что она исчезает. Говорили о море так, будто это для нее не просто пейзаж, а что-то большее. И если сложить это с тем, что я видела ночью, получалась картина, которая мне совершенно не нравилась.

Это была не просто графиня с долгами.

Это была графиня, о которой говорили вполголоса.

Я выдохнула и прислонилась к стене.

Сон в эту ночь тоже оказался рваным и неглубоким, и когда я открыла глаза снова, свет уже вернулся.

Второе утро.

Мысль об этом пришла не сразу, но, когда пришла, заставила меня сесть ровнее.

Значит, я здесь уже больше суток.

Еду приносили еще несколько раз, и каждый раз я пыталась задать хоть какой-то вопрос, но ответы оставались одинаково короткими и бесполезными. В какой-то момент я перестала спрашивать и просто наблюдала, пытаясь запомнить лица, манеру говорить, мелочи, которые могли пригодиться позже.

День тянулся медленно, вязко, как вода перед штормом.

Я ходила по камере, садилась, вставала, снова садилась, считала шаги, пыталась вслух проговаривать возможные варианты развития событий и сразу же отбрасывала их как слишком оптимистичные или слишком мрачные.

Версия с потерей памяти казалась самой разумной, потому что она, по крайней мере, объясняла мое поведение и давала время.

— Я ничего не помню, — тихо сказала я, проверяя, как это звучит. — Ни долгов, ни мужей, ни повесток.

Звучало достаточно убедительно.

Потому что это было правдой.

К вечеру второго дня камера перестала казаться чужой, и это было, пожалуй, самым тревожным открытием.

Я села на лавку и провела рукой по лицу, стараясь не застревать в этом ощущении.

— Как только меня отсюда вытащат, — сказала я, медленно, почти по пунктам, — мне нужно понять три вещи.

Я загнула пальцы.

Во-первых, сколько именно я должна и кому.

Во-вторых, кем была эта женщина до меня и почему ее