Я тебя не любил... - Даша Коэн

И упорно двигаться к цели, четко понимая только одно: в этом мире каждый сам за себя.

И если я не отстою свою поруганную честь сама, то это никто за меня не сделает.

Но и жить дальше, корча вид, что я все забыла и простила, я тоже не могла себе позволить.

Потому что тогда бы знала не только я, что со мной так можно. Я уже один раз позволила себя опустить. Значит, буду делать это снова.

И снова.

И снова.

Но провинциальная девочка Аня изменилась. И решила, что она больше не терпила. Что с ней так нельзя. И дала сдачи, показывая всем и каждому, что со мной надо считаться. что я не просто симпатичное приложение к своему мужчине.

А женщина, которую надо ценить!

Разве я многого хотела?

Разве многого просила?

Но ни Игнат, ни Паша не дали мне главного в браке — уважения.

Игнат макнул меня головой в парашу — чтобы я ушла.

Паша сделал это — чтобы я осталась.

И теперь я не знала, что хуже и страшнее. Когда с тобой это делает человек, которому на тебя откровенно наплевать. Или тот, кто тебя любит.

А я…

Я, душевно совершенно опустошенная, сердцем все равно к нему тянулась — к Паше. К своему создателю. И день за днем вдали от него гнила от тоски.

Беспросветной. Неосознанной. Дикой.

Лисс же только сильнее подливал в костер моей разгорающейся агонии керосина.

Душил своими опостылевшими и мне ненужными чувствами. Пока не начал откровенно раздражать.

Банально вышло. Но да — уж так устроен человек. Чтобы научиться что-то ценить, это что-то нужно потерять. Желательно навсегда. Так случилось и со мной. И я могла бы допустить, что когда-то еще все можно было спасти, но нет.

Нельзя было.

Во-первых, мне нужна была моя горькая пилюля.

Во-вторых, невозможно строить дом и рожать детей на пепелище.

Ибо я эту убогую философию Сенкевича никак не могла принять, сколько бы он меня ни муштровал. да, я все понимала. И да, я ничего не отрицала. Но для себя выбрала вот так — где я не буду размениваться на меньшее.

Больше никогда.

Потому что я до сих пор свято верила в то, что если ты связал себя с человеком узами брака и обещаниями любить его и уважать, то вместе со всем этим еще и принял на себя обязательство: что, несмотря ни на что, кот твоего родного человека будет жить.

Если надо, то вечно.

И я не хотела его проверять. Не хотела переживать за него.

Я хотела просто быть уверенной, что мой любимый человек не даст его в обиду.

Что он будет рядом.

И мой кот, купаясь в нежности и заботе, будет тихо мурчать и счастливо жмуриться в своей коробке. Пока я точно также буду кутать в свою любовь его кота.

Именно поэтому я и ушла — потому что люди не меняются для другого человека.

Они меняются только для самого себя. И не мне было заставлять кого бы то ни было перекраивать себя по моим лекалам. Ибо человек должен был захотеть это сделать сам.

Только так.

Я ведь себя изменила. А толку?

Потому-то я сидела сейчас на могиле своей матери с початой бутылкой шампанского в одной руке и снимком моей нерожденной дочери в другой.

И мне бы праздновать начало своей новой, свободной жизни. Но я не могу.

Потому что, выиграв это сражение с тенью прошлого, войну я все же проиграла.

Эпилог

Почти семь месяцев спустя.

Двадцать восьмое декабря.

Ночной рейс Санкт-Петербург — Мале, Мальдивы.

Бизнес-класс. Воздух в салоне пропитался лёгким ароматом свежесваренного кофе, игристого и мандаринов. Соседка через ряд, женщина бальзаковского возраста, взошла на борт в костюме Снегурочки, которая уже успела прилично налакаться увеселительными коктейлями. Рядом с ней, лет на двадцать ее моложе, терся больно слащавый Дед Мороз.

Сердце резко и почти навынос прострелило тоской.

Нет, этот мальчик совсем не был похож на того, кого я мысленно задела по касательной. Он был светленький, почти белокурый, с серыми глазами и щенячьей нежностью в них же. Невысокого роста и раскачанный чересчур сильно для своего, еще совсем юного возраста.

Короче — не Он.

А меня все равно почти убило.

Вздохнула тягостно и снова слепо уставилась в иллюминатор, за которым наблюдалась типичная Питерская погода для этого времени года: шел дождь, плюс пять, ветрено. Почти отражение моей души: холодно и зябко.

И некому согреть.

Но я ведь целенаправленно выбрала одиночество, верно?

Хотя в городе на Неве осталась осознанно. Сначала еще по возвращении из Москвы порывалась все бросить и уехать куда-нибудь во Владивосток или Петропавловск Камчатский. Чтобы подальше от Него. Чтобы сердце наконец-то перестало бесноваться за ребрами, надеясь на то, что уже в принципе невозможно.

Но я осталась.

Металась загнанным зверем. Рычала. Уговаривала себя сделать последний шаг чтобы все начать с чистого листа, но все равно слепо смотрела на тот замызганный клочок бумаги, где мы вместе с Пашей поставили уродливую жирную кляксу.

И тосковала. Отчаянно.

И в этом городе на Неве оставалась только потому, что знала — Он тоже все еще живет здесь. И дышать сразу становилось легче, потому что мы с Ним это делали одним на двоих воздухом. Как допинг. И появлялись силы жить дальше. вставать по утрам, кормить Хурму и ехать на работу. Вечером — на тренировку. А потом снова домой, где я выла в голос.

Потому что так отчаянно хотелось быть нужной. И любимой. И родной.

А не просто красивой картинкой, которая надоест и отправится на полку, кода молодость пройдет и яркие краски потускнеют и дадут трещины. Когда пройдет химия и останется что-то большее — уважение и духовная ценность. Когда уже важно не телесное, а то, что делает людей двумя половинками единого целого.

И никто не нужен.

Потому что есть нечто, что важнее, чем просто любовь.

Есть один мир на двоих. И два сердца, которые бьются в унисон.

Вот как я хотела. И никак иначе.

А сама жила прошлым. И до икоты страшилась настоящего. Нет. я знала, что Паша один. Через Юльку, к которой я до сих пор ходила на стрип-пластику и тренера по боксу. Они вскользь упоминали, что Сенкевич пока не обзавелся парой, а я жадно впитывала эту информацию и выдыхала с облегчением.

Но уже дома, уткнувшись