Мне уже не больно - Лили Рокс

Наконец, я осталась одна. Но камера на потолке не оставляла меня в покое, неумолимо следя за каждым движением.

— Отлично, додумались повесить камеру здесь. Извращенцы, — пробормотала я, глядя в холодный черный глаз.

Санузел выглядел довольно прилично, явно не дешево: аккуратная душевая кабина, полочки с шампунем, зубной пастой, запакованной щеткой. На раковине стоял дозатор с жидким мылом. Я поймала свое отражение в зеркале и застыла на месте.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Лицо, исхудавшее до костей, с отросшими, засаленными волосами, запавшими глазами. Это была я, но и не я одновременно. Я не могла узнать себя в этом отражении, и это пугало. Внутри все сжалось от боли, и на секунду захотелось разбить это зеркало, чтобы не видеть больше этого лица.

На обратном пути мы с Машей дошли до кровати гораздо быстрее. Она, кажется, уже привыкла к моим капризам.

— Чуть не забыла, — остановилась она уже у дверей. — Если захотите, чтобы вам почитали, скажите мне или другой сиделке. У нас хорошая библиотека. А еще можно слушать музыку. Классика разрешена любая. Другую музыку — только по согласованию с лечащим врачом. У нас есть специальные записи для релаксации.

— А рисовать можно? — спросила я, внезапно почувствовав острое желание чем-то занять руки, уйти от этой бесконечной тишины и мыслей.

— Если доктор разрешит, — она улыбнулась в последний раз и вышла, оставив меня в полном одиночестве.

Комната снова погрузилась в тишину, но на этот раз она была тяжелой, давящей. Мое сознание, словно машина, работающая на износ, не хотело останавливаться, мысли беспорядочно кружились, пока я лежала, глядя в потолок.

Доктор не стал возражать против моего желания рисовать, лишь шутливо сказал, что если я обещаю не тыкать никому в глаз карандашом, то к вечеру мне принесут все необходимое. Я кивнула, чувствуя странное облегчение, что хотя бы это позволено.

Не успело стемнеть, как на столе уже лежала коробка с карандашами и скетчбук. Маша за день забегала несколько раз — то приносила таблетки, с заботой их подавая, то пыталась впихнуть в меня творожную «запеканочку с джемиком», которая выглядела настолько аппетитно, насколько в таких местах это возможно.

Она, конечно, была настойчива. Пару ложек я все же проглотила, просто чтобы ее не расстраивать. После этого попросила подать альбом и простой карандаш. Маша догадливо передала мне еще и ластик. Я заметила короткую борьбу на ее лице: любопытство против тактичности. Тактичность, к счастью, победила, и она, с легким сожалением в глазах, удалилась.

Я вертела скетчбук в руках, не решаясь открыть его. В голове крутилась мысль: какая же странная это больница. Здесь все казалось слишком правильным, слишком ухоженным. Персонал вышколенно-вежлив, почти заботлив. Кормят так, будто стараются на убой, а что самое странное — они действительно считают, что это вкусно. Книжечки на полках, статуэтки, картины… Как говорила Маша, есть даже библиотека, спортзал, бильярдная и бассейн. Это место — убежище для тех, кто "прячется от суеты". Ее слова.

Я только задумалась: почему эти «известные люди», как она их называла, не прячутся в обычных больницах, где стены облуплены и грязны, где санитары напоминают тюремных надзирателей? Туда уж точно суета не проникнет. Там правит безысходность.

Наконец, я решилась открыть скетчбук. Глянцевая серая обложка откинулась в сторону, обнажая чистый, слегка желтоватый лист бумаги. Я взяла карандаш в руку, но линии, которые вырисовывались, были бессмысленными, кривыми. Рука мелко дрожала, вероятно, из-за лекарств. Ни о каком шедевре и речи быть не могло, но это не имело значения. Мне сейчас вообще мало что было важно.

Рядом со мной лежал шарф — последний предмет, связанный с Ланой, человеком, который был ближе всего мне в этом мире. Но внутри не было боли, словно все вымерзло, окаменело. Вдруг я осознала, что не чувствую ничего. Как будто в один момент все, что я когда-то ощущала по отношению к Лане, просто исчезло. Я попыталась вспомнить ее лицо, ее улыбку, но это казалось неуловимым, как тень в тумане. Страх пронзил меня: что, если я однажды забуду ее полностью? Что, если от нее ничего не останется? Только пустота.

Я вдруг заметила, что, пока размышляла, сгрызла до мяса ноготь на большом пальце. Боль пришла внезапно, пульсирующая, резкая. Я зашипела от боли, пытаясь избавиться от этого назойливого ощущения.

Все слилось в единый хаос

После нескольких часов борьбы с карандашом, упрямо вырисовывающим не те линии, что я хотела, на бумаге наконец проявились знакомые черты. Насмешливые глаза, тонкий прямой нос, красиво очерченные губы, светлые пряди, спадающие на лоб. Я провела пальцами по этому лицу, смазывая неровные мокрые пятна, которые появились на листе — слезы, незаметно катившиеся вниз, оставляя следы на рисунке. В этот момент мне казалось, что я не контролирую себя. Скетчбук полетел в стену с такой силой, что звук удара эхом отразился в комнате.

Постепенно силы начали возвращаться ко мне. Теперь, после прогулок в уборную и обратно, мне уже не хотелось рухнуть на кровать и лежать неподвижно, восстанавливая дыхание. Комната перестала кружиться и плавать перед глазами при каждом подъеме. Даже удалось более-менее сносно искупаться. Маша предложила помочь, хотя и без особого энтузиазма — сама, видимо, чувствовала себя неловко. Но честно отстояла под дверью, реагируя на каждый подозрительный звук, а у меня как назло все падало из рук: то шампунь, то мыло, то душ.

Когда я высушила волосы, они торчали во все стороны, пушились. Маша, увидев это, предложила вызвать парикмахера.

— Я бы и сама могла попытаться вас подстричь, но боюсь, что будет только хуже, — призналась она с легкой улыбкой. — Нет, вы не подумайте, клиника ничего себе не берет. Вы просто оплатите парикмахеру за стрижку и выезд.

— Маша, а кто оплачивает мое пребывание здесь? — Я уже догадывалась, но мне хотелось услышать подтверждение.

— Несколько раз я видела вашего отца, — осторожно ответила она. — Поэтому логично предположить…

— Вот пусть и платит, — с ледяным равнодушием отрезала я. — Включите в счет стрижку.

Упоминание об отце полыхнуло в груди ненавистью, как дикая вспышка огня. Хотелось бы забыть о нем навсегда. Я бы согласилась вернуться в обычную дурку и каждый день видеть круглую рожу Борьки, только чтобы никогда больше не слышать об Лазареве и не видеть его.

Руки сами собой вцепились в махровое полотенце, висевшее на шее, зубы стиснулись до боли, до скрипа. Вдруг я