Мне уже не больно - Лили Рокс

заметила, как Маша распахнула глаза в испуге. Не сказав ни слова, она мгновенно выскользнула за дверь. Через пару минут забежали санитары. Я почувствовала укол в плечо — болезненный, но спасительный. Медленно, словно против воли, пальцы разжались, сдавшись перед успокаивающим действием лекарства. Я опустилась на кровать, уткнулась носом в Ланин шарф и прижала его к себе, ощущая тепло, которое он сохранил. Оно спасло меня. Не дало окончательно сорваться в безумие.

Шарф был не единственным моим оберегом. Меня хранили изображения Ланы. Вскоре вся комната была завешана моими карандашными рисунками ее лица. Я рисовала ее снова и снова, словно боялась, что память о ней может исчезнуть. Маша принесла двусторонний скотч, уже нарезанный на прямоугольники. Ножницы мне, конечно, никто не доверил — это было ожидаемо. Но я не возражала, ведь теперь у меня было занятие, которое спасало меня. Каждый рисунок был попыткой сохранить Лану, удержать ее в этом мире, хоть и в виде штрихов на бумаге.

Я рисовала целыми днями. Сначала заполнила шкаф своими рисунками, потом перешла на стены. Никто мне этого не запрещал, и я догадывалась, что просто молча включили компенсацию за порчу стен в общий счет. Маше нравились мои рисунки — она часто останавливалась, чтобы внимательно рассмотреть их, но никогда не задавала вопросов. А если бы и задала, я не уверена, что у меня хватило бы сил что-то ответить.

По вечерам либо Маша, либо Авелина Самуиловна читали мне книги. Я просила что угодно, только не классику. Классика в школе всегда навевала на меня уныние: вечно страдающие герои, которые копаются в себе, задаются вопросами, кто виноват и что делать. Мне казалось, что они просто не хотят жить, как все нормальные люди, наплевав на условности.

С Машей мы остановились на фантастике, и это было нашим негласным компромиссом. Но Авелина Самуиловна, моя вторая сиделка, полная женщина лет пятидесяти, никак не хотела сдаваться. В конце концов, она решила читать мне литературу, которую обожала читать в юности. Мне не особо нравилось, но ее монотонный голос буквально убаюкивал меня, и через пятнадцать минут я обычно засыпала. Возможно, это была ее хитрая тактика, чтобы быстрее меня усыпить и уйти по своим делам.

Когда я немного пришла в себя, мы начали выходить на прогулки — с Машей или Авелиной Самуиловной. Рядом с нами всегда ненавязчиво присутствовал санитар, как будто они боялись, что я сбегу или сделаю что-то неожиданное. Территория лечебницы больше напоминала ухоженный парк. По дорожкам, усыпанным палой листвой, прогуливались пациенты — кто-то один, кто-то в сопровождении сиделок. Люди сидели на деревянных скамейках, расслабленно беседуя, или подкармливали птиц и белок, насыпая семечки в кормушки. Здесь не было ни бушлатов, ни трудотерапии. Листву убирали дворники, они же чистили площадку перед центральным входом и старый серый фонтан.

Пару раз приходила Ангелина. Я заметила, как ее лицо перекосилось, когда она впервые увидела мои рисунки на стенах, но она быстро взяла себя в руки. Хвалила мои работы, спрашивала, не нужно ли мне чего — карандашей, красок. Она приносила фрукты, задавала общие вопросы, на которые я отвечала односложно. Ее визиты всегда были короткими, словно она боялась, что я задам вопрос о главном, о том, что тяготело над нами обоими.

Однажды вечером, когда Маша читала мне, дверь тихо отворилась, и в комнату без стука вошел Лазарев. Он двигался так, словно был хозяином этого места, не удостоив никого взгляда.

— Оставь нас, — бросил он Маше, не удосужившись объяснить свое поведение.

Маша тихо положила книгу на стол и молча вышла, не осмелившись возразить. Лазарев сразу же придвинул освободившийся стул к кровати и сел, стараясь удержать мой взгляд своими цепкими, блекло-голубыми глазами.

Его лицо выглядело изможденным: впалые щеки, сероватая кожа, морщины, словно черты лица обострились под грузом времени и забот. Я инстинктивно схватилась за шарф, который лежал рядом. Он был моим якорем, помогал держаться, как в детстве, когда одеяло казалось лучшей защитой от монстров. Но теперь я знала — такие монстры свободно разгуливают при свете дня, и никакое одеяло от них не защитит.

Лазарев сидел молча, будто выжидал. Но я не могла собрать в себе силы сказать ему то, что действительно хотела. Чтобы он убирался в ад и не возвращался никогда! Словно язык проглотила, как это бывало в кошмарах.

Долгие часы я копила в себе обвинения, готовая выплюнуть их ему в лицо с особой яростью. Но когда момент настал, мои губы словно срослись. Было ощущение, будто я удерживаюсь за малейший шанс не сорваться, не дать волю эмоциям. Я даже хотела потрогать губы, чтобы убедиться, что это не просто иллюзия, но сдержалась.

Лазарев обвел взглядом комнату и остановился на рисунках. Его лицо исказилось — глубокая морщина прорезала переносицу, а уголок рта дернулся, будто от злости или боли.

— Зачем ты изводишь себя? — его голос прозвучал глухо, словно он сам не верил в свои слова. — Ее уже не вернуть. Я думал, что это хорошая клиника… Думал. Давай поедем домой. Наташа присмотрит за тобой.

Мои мысли рвались наружу, чтобы сказать, как мне ненавистна сама мысль о возвращении под его контроль, но тут тихий шепот нарушил тишину:

— Эй, не слушай его…

Я замерла, удивленно повернув голову в сторону звука. Лана? На портрете, висящем на стене, я заметила легкое движение ее глаз. Что?! Я не ошиблась! Она подмигнула мне! Я быстро протерла глаза ладонью, надеясь, что это просто галлюцинация, игра воображения.

Но нет. Лана на другом рисунке, с хитрой улыбкой, продолжила:

— Он просто хочет разлучить нас снова. Никак не успокоится. Но тебя ведь не проведешь, да?

Я медленно кивнула, уверяя ее — меня не проведешь.

В комнате словно пронесся порыв ветра, легкий, но ощутимый. По всем рисункам раздался шепот, как будто они ожили и теперь хором говорили:

— Пусть уходит! Пусть уходит! Пусть уходит!

Я растерянно озиралась по сторонам, пытаясь понять, почему Лазарев не реагирует. Он сидел напротив меня, казалось, совершенно спокойным, как будто ничего не замечал. Может, он действительно не слышал этих голосов? Или же просто игнорировал? Я не могла понять. Мир вокруг меня и мир Лазарева были как две параллельные реальности, не пересекающиеся.

— Дашенька, не молчи. Скажи мне что-нибудь, — его голос прозвучал с тревожной ноткой, и в его глазах было что-то, похожее на панику.

Но голоса с рисунков продолжали нарастать, становясь все громче и настойчивее:

— Не молчи! Не молчи! Скажи, пусть уходит! Пусть уходит!

Я