Кайкейи - Вайшнави Патель

– Я уже мученица, – сказала она. – Но спасибо тебе. Я обращусь к нему, если понадобится.

Она встала одним плавным движением.

– Мне очень жаль, – повторила я, не чувствуя в себе сил подняться. – Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь простить меня за то, что я сделала.

– Мне нечего прощать.

Сита медленно открыла дверь и вышла в коридор, расправив плечи и высоко подняв голову. Я смотрела, как постепенно, деталь за деталью, нарастают на ней доспехи, скрывая любой намек на слабость, а потом она скрылась из виду.

Глава 36

Говорят, крики Дашаратха были слышны от дворца до городских ворот. Говорят, он умолял богов, проклинал мое имя и давал самые немыслимые клятвы, лишь бы Рама остался в Айодхье. Говорят, он рвал на себе одежду, бился о землю и выл – звук настолько первобытный и обнаженный, что люди отворачивались, дабы не глядеть на своего сломленного царя.

Мантхара рассказывала, что отъезд был похож на похоронную процессию. Толпы людей выстроились вдоль улиц, по которым должен был проехать Рама, и он двигался со скоростью улитки – Сита за ним, Лакшмана рядом, – чтобы все успели насмотреться на обманутого принца Айодхьи. На нем было одеяние отшельника, а к спине лошади приторочен лишь один маленький вьючок. Что-что, а играть на чувствах публики Рама умел.

Я сидела в саду одна, напрягая слух, чтобы расслышать слабый гул города.

Прошел, казалось, не один час, прежде чем Каушалья пришла и отыскала меня.

– Ты должна пойти к Дашаратху, – сказала она.

– Он намерен меня казнить? – спросила я без выражения, не вставая. – Я хочу умереть здесь. Здесь красиво и спокойно. Пусть сам идет ко мне.

– Что ты говоришь такое? – возмутилась Каушалья, схватила меня за запястья и рывком поставила на ноги.

Я закатила глаза.

– Ты сказала, что я должна выйти к радже. Вот я и подумала, когда он назначит дату моей казни.

Каушалья ударила меня по левой щеке. Я отшатнулась, громко ахнув.

– С Дашаратхом случился припадок. Он потерял сознание, и лекари не знают, очнется ли он. Я отведу тебя в его покои. Не все на свете завязано на тебе одной.

Я поборола сильное желание сказать ей, что в припадке почти наверняка виновата я, а значит, это тоже завязано на мне. Вместо этого молча двинулась за ней. Но пока мы шли по пустынным коридорам, ужас проникал в меня все глубже, словно обживался в родовом гнезде. Когда мы подошли к двери в покои Дашаратха, я могла только кое-как сдерживать рыдания, подкатившие к горлу.

Дверь распахнулась, и перед нами предстала Сумитра. Слезы текли по ее лицу, капая с подбородка.

– Каушалья! Он… – Сумитра осеклась, заметив меня. – Зачем ты привела ее сюда? – Яд в ее голосе прожигал меня насквозь. – Не смей плакать над делом своих рук, – прошипела Сумитра. – Как ты смеешь?

– Тихо, Сумитра, – сказала Каушалья. – Она все еще его жена. Она любит его так же, как и мы.

– Она нам не чета. – Сумитра оглядела меня с ног до головы. – Это ракшас в обличье рани. Никогда не думала, что мне придется тебе это говорить, но тебе стоило бы быть более осторожной и менее снисходительной, Каушалья.

У меня вырвался всхлип.

– Сумитра, умоляю тебя…

– Не говори мне ничего, – сказала она, отстраняясь от меня, как от заразной больной.

Этот жестокий жест вернул меня к реальности. То, что произошло в тронном зале, оставило надежду, что она не ненавидит меня, но где-то в промежутке между вчерашним днем и сегодняшним наша связь растворилась в небытии. Сумитра винила меня в уходе Лакшманы, утрате, которую почти невозможно простить – может, стоит поговорить об этом.

– Неужели ты думаешь, что я не горюю об отъезде наших сыновей? Пожалуйста, ты должна понять, почему…

– Тебе не о чем горевать, – огрызнулась она. – Твой сын никуда не уехал.

Я поняла, что больше ничего не добьюсь, и сердце у меня упало. Неужели Сумитра потеряна для меня навсегда?

– Он у себя в опочивальне, – сказала Сумитра Каушалье, жестом приглашая ее войти. Я шагнула следом, хотя Сумитра сердито нахмурилась. – Лекари с ним, но говорят, что нам лучше не входить, чтобы не нарушать его покой. Несколько минут назад у него случился еще один приступ, и, хотя он был не такой долгий, говорят, это могло повредить его разум.

– О боги! – Каушалья прижала руку ко лбу. – Они знают, в чем причина?

– Говорят, перенапряжение. Хотя еще не исключили потусторонние причины – например, демонические силы.

Она пристально посмотрела на меня.

– Кайкейи не ракшас, и она не имеет к этому никакого отношения, – твердо сказала Каушалья. – Ты можешь на нее обижаться, но, пожалуйста, не заходи так далеко. Ты прекрасно знаешь, что у нас нет времени на эти глупости. Кайкейи, ты не хочешь взглянуть на него? Я уверена, что мы можем на минутку зайти.

Я кивнула, благодарная Каушалье за то, что она всегда была рядом. Скольких же людей я потеряю к тому времени, когда все это закончится?

Мы разулись и на цыпочках вошли в комнату. Четыре целителя стояли вокруг кровати: один у головы Дашаратха – он проверял температуру и цвет кожи, другой осматривал руку, третий осторожно надавливал на живот, а четвертый, стоя в ногах Дашаратха, смешивал какие-то растения в маленькой ступке с пестиком. Это напомнило мне сцену у его постели после битвы много лет назад – тот же ужас, то же чувство вины. Но на сей раз я не была его спасительницей. Я была его погибелью.

– Рани, – прошептал целитель, стоявший у живота Дашаратха. – Не нужно сюда входить.

Я подумала, что он обращается ко мне – ведь я так привыкла к своему положению рани, с которой люди советуются. И начала что-то говорить, но Каушалья прервала меня.

– Мы просто хотели его увидеть.

Целитель недоверчиво посмотрел на меня и ответил одной Каушалье:

– Его связь с этой жизнью непрочна. Любая помеха может разрушить ее. Мы должны делать свое дело.

– Понимаю, – прошептала Каушалья, но не двинулась с места, продолжая вглядываться в лицо нашего мужа. Я какое-то время смотрела на нее, а потом перевела взгляд на Дашаратха. В уголке его рта виднелось желтое пятно, а все лицо было так бледно, что казалось почти белым, если не считать красных пятен на щеках. Он был неподвижен, гораздо неподвижнее, чем во сне, и руки как-то странно застыли в одном положении.

– Пожалуйста, рани. Дайте нам время сделать свое