Кайкейи - Вайшнави Патель

– Нет, не простили, – сказал Дашаратх, и во мне всколыхнулась тоска по годам нашей работы бок о бок, идеально отлаженной. – Его родители, уже лишаясь сил, прокляли меня. Сказали, что, как они потеряли свет своей жизни, своего прекрасного и благородного Шравана, так и меня однажды постигнет такое же несчастье. Я тоже потеряю сына, который будет мне дороже всего. Они надеялись, что это убьет меня.

Когда Кайкейи открыла рот и потребовала свои дары, я понял: это не она, а то самое проклятие пришло за мной. Я наказан за свои грехи.

– Но ты не будешь наказан так же. Рама через десять лет вернется, тебе нужно только дожить до того времени, когда ты снова встретишь его у ворот, – сказала Каушалья. – Твой сын жив и здоров.

– Это моя кара, – настаивал Дашаратх. Он зашелся в тяжелом хриплом кашле. Слышать это было слишком больно, я отошла от двери и прислонилась к стене, уставившись затуманенными глазами в плиточный пол.

Спустя, кажется, целую вечность, из спальни вышла Каушалья.

– Он без сознания, – сказала она. – Можешь войти к нему.

На заплетающихся ногах, с болью в сердце я подошла к кровати мужа и провела рукой по его лбу. От его лица веяло жаром, пальцы словно огнем обожгло. Такой сильный жар я видела только однажды – у Лакшманы.

Мне показалось, что Дашаратх напрягся от моего прикосновения, но, может, просто померещилось. Я прижала к его лбу ладонь, надеясь, что прохлада принесет облегчение. Скоро – слишком скоро – Каушалья положила руку мне на плечо.

– Нам пора уходить, – сказала она. – Попрощайся.

Я коснулась губами щеки Дашаратха.

– Прощай, – прошептала я ему на ухо. – Мне очень жаль, я люблю тебя. И хочу, чтобы ты больше не страдал.

Я знала: нет смысла надеяться, что он придет в себя и простит меня. Я слышала его предсмертную исповедь и не сомневалась в том, что она значит.

Глава 37

Дашаратх из Айодхьи, величайший правитель, которого знала Косала, умер на следующую ночь. Я услышала крики еще до того, как ко мне прибежал гонец с известием, и к тому времени, как он появился у моей двери, уже стояла на коленях, рвала на себе одежду и колотила себя в грудь в неизбывном горе. Какой бы трудной ни была наша последняя неделя вместе, Дашаратх был для меня дорогим другом. Он дал мне все. Я лишилась человека, которому доверяла, союзника, супруга.

У костра, на котором его сжигали, я стояла молча, в тонком белом сари, в котором чувствовала себя призраком. Когда пламя взметнулось вверх, чтобы поглотить тело моего мужа, у меня мелькнула мысль о том, не лучше ли и мне взойти на костер вслед за ним.

Женщины, охваченные горем, нередко бросались в огонь за мужьями, хотя в таких цивилизованных и прогрессивных обществах, как наше, это случалось редко. И все же я думала об этом. Смерть может оказаться лучше той жизни, которая лежала передо мной.

Я бросила взгляд на Бхарату и Шатругну, стоявших с прямыми спинами у отцовской могилы, и поняла: если умру, они тут же отменят последнее отцовское распоряжение. Я видела, как Шатругна обнял Бхарату за плечи. Мне отчаянно хотелось сделать это самой, и это горячее желание удержало меня на месте.

В тот вечер Каушалья зашла ко мне сообщить, что Бхарата уехал, отложив свою коронацию на месяц: он хотел догнать Раму и умолять его вернуться домой. В отсутствие Бхараты Айодхьей будет править она, Каушалья. Несмотря на все мои опасения, как бы Юдхаджит, услышав об этом, не начал войну, эта новость вызвала у меня легкую улыбку. В прежние времена трон занял бы Шатругна или кто-то из старших советников Мантри Паришада. Но времена изменились, по-настоящему изменились, и вот тому доказательство. Это было то, за что я боролась, что хотела сохранить, и на один сладостный миг я почувствовала, что это того стоило.

Бхарата вернулся во дворец один.

Вскоре ко мне пришла Каушалья с выражением тяжелого недоумения на лице, исказившим ее тонкие черты.

– Бхарата рассказал, что приехал в их лагерь посреди ночи и увидел, что Лакшмана не спит и сидит возле лошадей. Он проговорил с Лакшманой целый час, и в конце концов брат убедил его, что нельзя начинать свое правление с отмены последнего распоряжения отца.

– Умница, – сказала я. Каушалья пропустила это мимо ушей.

– Лакшмана сказал, что Бхарате должно быть стыдно, и что Рама был бы того же мнения, если бы узнал об этом полуночном разговоре. Сказал, что Рама хочет исполнить волю отца и ради этого с радостью проведет годы в лесу. Сказал, что Рама будет разгневан, если узнает о приезде Бхараты. Бхарата не хотел обижать Раму, поэтому попросил его чаппалы.

– Чаппалы? – в недоумении переспросила я.

Каушалья вздохнула.

– Я тоже не понимаю. Лакшмана снял сандалии со спящего Рамы и отдал их Бхарате. Тот сразу же уехал и привез чаппалы сюда, в Айодхью. Он говорит, что его коронация состоится завтра, без всяких фанфар. Сказал, что для него это не праздник, а трагедия.

Наутро я облачилась в свое лучшее сари – из сине-золотого тяжелого шелка, расшитого так тонко, что он переливался, как вода, – и отправилась в тронный зал. Не обращая внимания на перешептывания вельмож вокруг, прошла через весь зал, не сводя глаз с сына.

Бхарата сидел на полу возле трона, скрестив ноги. Ропот нарастал, и уже не только по моему адресу. Уж не помешался ли Бхарата? Наверняка это многим пришло в голову. Напряжение нарастало, заполняя зал, пока Бхарата не поднялся на ноги.

– Жители Айодхьи, – провозгласил он, и его голос, такой сильный, какого я у него никогда не слышала, зазвенел на весь зал. – За короткое время мы потеряли нашего великого раджу и нашего любимого ювраджу. Я скорблю о них так же, как и вы. Мой отец и брат должны были править этим царством, но их отняли у нас. Я недостоин занимать этот трон вместо них. Поэтому, пока Рама в изгнании, не стану этого делать.

Он поднял руки, и я увидела, что он держит пару сандалий.

– Это чаппалы моего брата. Они будут лежать на троне все эти десять лет и напоминать нам, что он вернется на свое законное место, когда придет время. Я же проведу эти годы в покаянии. Буду молиться и