Кайкейи - Вайшнави Патель

И тут меня осенило – словно Пушпака Вимана с разгона ударила прямо в грудь.

Рама раз за разом говорил мне, от кого, по его мнению, исходит угроза, а я все не понимала. Но Равана не злодей, не может быть злодеем! Он спас Джанастхану… или, может, сам подстроил ее осаду. Он так любил свою дочь… или, может, искал повода для войны с Косалой.

Нет! Равана помог мне, оказал огромную услугу, ничего не прося взамен, а Рама ополчился на меня при первом же признаке несогласия. И вот теперь Рама хочет привести войну к своему порогу. Я читала истории о том, что бывает, когда боги ведут открытую войну в царстве смертных. Мир гибнет в огне.

– Скажи мне, что Рама собирается сделать… и могу ли я этому помешать?

Нидра покачала головой.

– Вы оба сделали то, что должны были, для своего царства и для всего мира. То, что из этого вышло, к лучшему для всех, неужели ты не видишь? – Она погладила меня по голове, и глаза у меня начали закрываться. – Тебе больше не нужно тревожиться, Кайкейи. Живи с миром.

Я стояла в лесу Панчавати, возле маленького домика. Утреннее солнце пробивалось сквозь лес на поляну. Лакшмана с Рамой вышли из дома и, о чем-то со смехом переговариваясь, скрылись за деревьями. Охваченная любопытством, я шла за ними несколько минут, а может, и часов. Они охотились и играли. Я не могла не улыбнуться, глядя на то, как они возятся и кидают друг в друга листьями. Они казались счастливыми, как дети, да они и были еще детьми. Хотя я стояла совсем близко, их слова доносились до меня неразборчиво, словно голова у меня была обмотана хлопковым волокном, но я так рада была услышать их смех еще хотя бы раз.

Время текло, и все вокруг начало расплываться. Солнце уже стояло над самой головой, когда Рама вдруг застыл на месте, помрачнел, поднял руку и без слов повел Лакшману обратно к дому. Они шли на цыпочках, совершенно бесшумно, пока не добрались до почти незаметного просвета в деревьях и не выглянули в него.

На крыльце лесного домика стоял Равана.

Он был в одеянии странствующего монаха, но его повадки узнавались безошибочно. Сита стояла в дверях, и на ее лице была улыбка, но в глазах – настороженность. Я не знала, как различаю это с такого расстояния, но выражение ее лица было видно ясно, когда ее взгляд скользил по линии деревьев.

– Вот он, – шепнул Рама Лакшмане. Я слышала каждое слово, как будто он говорил мне в ухо. – Уже задумал обокрасть меня.

– Рама, там просто монах разговаривает с Ситой.

– Нет. – Глаза у Рамы пылали. – Это асура, который пришел продолжить свои завоевания.

От него начало расходиться кольцо света, поглощавшее все на своем пути, пока лес и все вокруг, кроме моего сына, не померкло.

– Я очищу мир от таких, как он.

После разговора с Нидрой мне стало ясно, мучительно ясно, что подход Рамы к политике смертных всегда был следствием его смертного воплощения. Для похода ему требовались ни люди, ни армия Косалы – достаточно было верить.

Земля ушла у меня из-под ног. Я закрыла глаза, ожидая неизбежного, а открыв их, увидела, что стою посреди военного лагеря. И сразу поняла, что это лагерь Косалы.

– Какой у тебя план? – услышала я голос Каушальи. Ее слова звучали у меня в голове. Я вошла в большой шатер, стоявший передо мной.

– Нападем на них ночью, – сказал Шатругна. – Сожжем их шатры дотла. Уничтожим их раньше, чем они успеют оказать сопротивление.

В его глазах горели искры света, исходящего от Рамы.

Каушалья в ужасе уставилась на него.

– Это противно законам богов! Ты же знаешь.

– Может, если бы мы сражались с равными противниками. Но царство, с которым мы сражаемся, греховно. Они нанесли нам чудовищное оскорбление, и мы должны раздавить их.

– Они не греховны, – возразила Каушалья. – Их люди не сделали ничего плохого.

Она повернулась к Бхарате, который стоял со скрещенными на груди руками и слегка хмурился. Его взгляд метнулся к ней, а затем снова уперся в землю.

– Я предводитель этих воинов. Не ты. Я не потерплю больше никаких возражений.

Шатругна повысил голос, но Каушалья не дрогнула.

– Я твоя мать и твоя рани.

Сын покачал головой.

– Пусть так. Но эти люди подчиняются мне.

Я заставила себя проснуться.

Все тело покрылось испариной. Во рту ощущался привкус крови, внутренняя сторона щеки ужасно саднила. Я хотела бежать, действовать, сделать что-то, чтобы остановить эту бойню. Но то, что заставляло все эти дни до полудня лежать в постели без движения, парализовало меня. Что толку действовать? Мои действия бессмысленны. Я только подтолкнула Раму навстречу его судьбе. Не сумев защитить Ситу, я обрекла Лакшману на десять лет без сна, а Урмилу – на десять лет жизни во сне. Судьба Раваны предрешена. Я разрушила свои отношения с братом и сыновьями, и теперь им предстояло вступить в войну.

Я думала о том, что будет чувствовать Юдхаджит в свои последние минуты, умирая от рук солдат своего племянника. Удивится ли он, когда смерть придет к нему, будет ли у него хоть какой-то шанс отбиться?

Бхарата любил дядю. Как он будет жить дальше, совершив такое?

Ясно, что я не в силах им помочь. Но как буду жить дальше, если не попытаюсь?

Попытка сесть казалась непосильной задачей. Я полежала еще минуту, представляя, что скажет Бхарата, когда вернется. «Ты вынудила меня сделать это», – вот что он наверняка скажет. Или: «Как я мог совершить такое? Я больше никогда не буду самим собой».

Последняя мысль заставила меня шевельнуть окоченевшими руками и ногами. Это будет моя последняя попытка все исправить. После этого, пообещала себе, я больше ни во что не буду вмешиваться. Проведу остаток своих дней в уединении. Но сейчас я не могла сидеть сложа руки.

Закуталась в свой самый теплый плащ и принялась собирать дорожную сумку. Пока руки делали свое дело, разум стряхивал с себя недельную паутину. Если ехать быстро и в одиночку, я смогу опередить нашу армию на целый день, даже если буду держаться в стороне от большой дороги. Можно переночевать в лесу и успеть предупредить Юдхаджита. Наша связь ослабела, но я все еще его сестра, к тому же уважаемая в Кекайе. Мой многолетний опыт переговоров с