Кайкейи - Вайшнави Патель

Отвязав коня, я подумала – не попробовать ли сбежать? Но какой в этом смысл? Если я раню этого человека, Юдхаджит после этого уже точно не станет меня слушать. А если сбегу, не смогу его предупредить. Смирившись со своим положением, я вернулась в лагерь. Стражник принес мне еды и воды, я уселась в шатре Юдхаджита, скрестив ноги, и стала ждать. В голову пришла мысль о Сите. Хотелось знать, как она себя чувствует, что принесло ей изгнание. Она была сильной, но все же я беспокоилась, зная, что ей теперь придется разрываться между Раваной и Рамой, когда те сойдутся в беспощадной битве. А еще я устала – устала до ломоты в костях. Я закрыла глаза, все еще думая о Сите, и открыла их у знакомой реки.

– Шри Сарасвати, – прошептала я. Опустила взгляд, обнаружила, что мои ноги увязли в земле, и чуть не улыбнулась. По крайней мере, ощущение было знакомое. – Мне нужна твоя божественная мудрость.

«Спрашивай».

Голос исходил от реки, от прохладного тумана, темных деревьев и влажной земли. Звучал у меня в голове.

– Как поживает Сита?

«Мы защитим ее», – сказал голос. Ответ был не совсем на мой вопрос, но он все прояснил. Я не зря беспокоилась. Богиня считает, что Сите нужна защита.

– Ты признаешь это, – сказала я. – Признаешь, что Рама был неправ, когда так обращался с ней.

«Да».

Ответ, произнесенный тысячей голосов, звучал сухо, безразлично. Да и чего еще ждать от богини? Они не ведают ни сомнений, ни смущения, ни стыда.

Послышался сдавленный смешок, и я не сразу поняла, что он вырвался из моих уст. Мне хотелось рыдать, броситься на реку с голыми руками, кричать и кричать целую вечность, не умолкая. Но боги неуязвимы. Они все равно не поймут. Жестокость – это свойство людей, а они не люди.

И все же гнев выплеснулся из меня.

– Он был ребенком. Он и сейчас еще ребенок. Его все тянули в разные стороны. – Мой голос становился все громче, и наконец я сорвалась на крик, потеряв самообладание. – Вы привели ребенка в этот мир без наставления, но со знанием о своей божественной природе. Что же ему оставалось делать, если не слушать тех, кто рядом? Вы заставили юношу поверить, что он должен быть могущественным и праведным. Разве не естественно, что он начал искать славы и для этого развязал войну? Он попал в руки того, кто, как ему казалось, мог дать готовое объяснение всему, что с ним происходит, – а разве мудрецы не призваны толковать ваше слово? Как же ему было не благоговеть перед таким человеком? Как же не лепить себя по его подобию?

Я не пыталась оправдать Раму: он сам сделал свой выбор. Но без влияния богов ничего этого не случилось бы.

Я стояла, задыхаясь, без сил. Река молчала, но и не гнала меня прочь. Я сама не знала, чего жду. Мне хотелось спросить: правильно ли я поступила? Но было ясно, что это ни к чему не приведет. И тут мне пришло в голову задать другой вопрос – просто из любопытства.

– Перед самым отъездом Рама сказал, что мой поступок – неуважение к богам. Что вы считаете, будто женщины несут в мир слабость. Это правда?

«Нет».

Ответ был простой, но…

– Если наши мудрецы были неправы, так почему вы молчали? – спросила я. – Вы могли бы втолковать ему. Это могло бы все изменить!

«Нас не волнуют взлеты и падения смертных. То, чего ты хочешь, ничего не изменит. Это то, чего ты никогда не понимала».

Если бы не знала, что такого быть не может, я бы сказала, что в голосе богини прозвучало что-то похожее на грусть. А потом река растворилась в голубых клубах тумана, и я осталась одна в шатре в мире смертных.

Только когда солнце начало опускаться, Юдхаджит вернулся, окутанный усталостью, как плащом.

– Зачем ты пришла сюда? – спросил он.

– С тобой все в порядке? – спросила я вместо ответа. – В Кекайе ничего не случилось?

– Я получил послание от Рахула, – сказал он, пожав плечами. – Но не могу больше обсуждать с тобой государственные дела. Наши царства воюют друг с другом.

– Им незачем воевать, – сказала я и, пока мы не начали спорить, чья это вина, добавила: – Шатругна ведет армию Косалы, и Бхарата с ним. У них нет намерения с вами воевать.

– Просить о мире бесполезно. Даже если бы Бхарата согласился занять трон сейчас… – Он помолчал. – Прости. Я не думаю, что народ примет это.

– Они пришли не для того, чтобы заключить мир. Они собираются ночью пробраться в ваш лагерь и сжечь его дотла. Будет резня.

Юдхаджит уставился на меня, а затем разразился смехом.

– Армия Косалы никогда не сделает ничего подобного – с их-то благородными правилами ведения войны, – сказал он, отсмеявшись. – Они, должно быть, подшутили над тобой, зная, что ты ничего не понимаешь в военном деле.

– Ты сам обучал меня военному делу. – Я встала и постаралась придать своим словам стальную твердость. – Мы сражались вместе, я шла в бой вместе со своим мужем и даже спустя годы могу владеть оружием не хуже любого солдата.

Юдхаджит вскинул руки, изображая насмешливую капитуляцию.

– Да, ты очень опытная…

Слово «женщина» повисло в воздухе между нами.

– Пожалуйста, Юдхаджит. Что ужасного случится, если ты примешь мои слова всерьез?

– Ты, наверное, хочешь, чтобы я заставил своих людей всю ночь не спать или даже перебросил лагерь в другое место. А мне неоткуда знать, правду ты говоришь или нет. Что, если ты пытаешься измотать и ослабить мою армию, чтобы завтра утром твои сыновья могли нас спокойно перебить?

– Я твоя сестра, – сказала я. Когда-то подобные обвинения со стороны Юдхаджита вызвали бы у меня слезы, но теперь я чувствовала только пустоту внутри. Родной сын не признает меня матерью. Не все ли равно после этого, что думает обо мне брат?

– А им ты мать, – сказал он. – Я ценю то, что ты пришла сюда, но очевидно, что ты в этом деле ничего не решаешь.

– Пошли хотя бы нескольких разведчиков, – продолжала убеждать я. Не ожидая от него недоверия, теперь я прибегла к заранее подготовленному плану компромисса. – Ты знаешь, где стоят воины Косалы. Пошли несколько всадников на быстрых скакунах. Потеря нескольких человек не скажется на исходе завтрашней битвы. Ты хороший командир и понимаешь, что нужно проявить хотя бы осторожность. Ты сам говорил мне: никогда не