Пепельный Странник - С. М. Гейзер

Стены и проходы искривляются и уходят вдаль, и каждая точка, к которой я пытаюсь добраться, при моем приближении отодвигается еще дальше. Когда зрение начинает отказывать, в самом конце коридора я замечаю какую-то фигуру. Разглядеть, кто это, я не могу, но все равно пытаюсь окликнуть незнакомца.

Помогите.

Вряд ли это слово действительно слетело с моих губ. Но я чувствую, как медленно оседаю на пол, и это привлекает ее внимание.

— Леди Ароуин!

Я на полу. Холодный мрамор под щекой. Шаги, грохочущие все ближе. Руки, лихорадочно шарящие по моему телу в поисках травм.

Еще шаги.

Еще голоса.

Множество рук, и вот меня уже поднимают в воздух.

Я моргаю, и каким-то образом оказываюсь в своей комнате, а над моим ложем склонились расплывчатые силуэты, переговариваясь приглушенными, торопливыми голосами.

— Сообщите королю, — слышу я чей-то голос.

«Не надо», — пытаюсь ответить я. У него и без того хватает забот.

Но, опять же, мне кажется, что мои слова так и не срываются с губ. И сколько бы раз я ни пыталась сказать им, что со мной все в порядке, толку от этого нет. Я заперта в теле, которое становится все больше похоже на склеп — безмолвное, холодное и неподвижное, — и вскоре саван темноты накрывает меня с пугающей, неотвратимой окончательностью.

Я не знаю, сколько времени я пролежала в этом гробу из темноты, прежде чем мне снова удается открыть глаза и увидеть бледный, водянистый свет, просачивающийся сквозь занавески. Это длится всего пару секунд, прежде чем тьма вновь наступает и поглощает меня.

Снова и снова я пытаюсь пробиться обратно к свету.

«Я все еще здесь», — шепчу я каждый раз, когда мне удается заставить губы сложить эти слова. Упрямое приветствие Ожога возвращается ко мне именно тогда, когда оно нужнее всего, напоминая: пока я могу сделать еще один вдох, пока могу открыть глаза еще хоть раз, я еще не мертва, а значит, могу продолжать путь.

Все еще здесь, все еще здесь, все еще здесь.

И в конце концов я остаюсь здесь по-настоящему.

Сознание просачивается капля за каплей. Глаза открываются и остаются открытыми. Мое тело кажется чужим и далеким, но я хотя бы чувствую его. И первое, что привлекает мое внимание — острая, колющая боль на одном из пальцев. На том самом, что носил кольцо, подаренное Ривом в мое первое утро во дворце.

Я поднимаю руку, моргая до тех пор, пока взгляд не фокусируется.

Кольца нет.

По пальцу и ладони вьется запекшаяся струйка крови, а на шелковых простынях рассыпались мелкие капли. А вместо рубинового камня короля красуется свежо вырезанная метка: круг с шестью заостренными лучами, расходящимися наружу.

Я резко сажусь на постели, едва не потеряв равновесие и не свалившись на пол. Ужас перехватывает дыхание и на мгновение останавливает сердце, по мере того как до моего разума доходит истинный смысл этого нового знака.

Кто-то сделал это со мной, пока я спала.

Что еще они со мной сделали?

Как я могла сквозь это проспать?

Мне хочется закричать. Содрать эту метку и всю кожу вокруг нее, пока не останется ничего, на что кто-либо мог бы заявить свои права. Но мне удается сохранить самообладание, сделать один глубокий вдох, а затем второй, прижимая ладони к глазам, пока этот порыв не отступает.

И тут я замечаю то, что стоит на прикроватной тумбочке.

Букет цветов, по большей части состоящий из синей вербены.

Тех самых цветов, которыми я планировала украсить все вокруг в день своей свадьбы.

Глава сорок вторая

Лихорадочный жар снова охватывает кожу, в голове опять пульсирует боль, но мне на это наплевать.

Я не могу провести в этой постели ни секунды больше.

Мне нужно встать. Мне нужно уйти. Мне нужно найти кого-нибудь и предупредить их: Малахи, очевидно, все еще держит во дворце шпионов, мы вступили в новую фазу этой темной, ужасной игры, в которую он играет — и, судя по всему, играет уже много лет.

Мои ноги дрожат, пока я покидаю комнату, а зрение грозит расплыться по краям при каждом резком повороте головы. Метка на пальце пульсирует в такт сердцебиению. Я сжимаю кулак, пытаясь спрятать ее от самой себя, и бреду дальше.

Судьба на моей стороне: мне не приходится долго блуждать в своем паническом, растрепанном состоянии, прежде чем я замечаю Рива, идущего по коридору. Вид его вызывает лавину эмоций — такой мощный, сумбурный поток, что мне приходится опереться рукой о стену, чтобы просто устоять на ногах.

Увидев меня, он срывается на бег и подхватывает меня за мгновение до того, как ноги окончательно отказывают.

— Ароуин, что ты делаешь? Я шел к тебе — один из слуг сказал, что ты упала в обморок.

— Да, я…

— Тогда почему ты встала с постели?

Я прижимаюсь к его груди, пытаясь перевести дыхание.

— Эй. Посмотри на меня. — Он осторожно обхватывает ладонями мой подбородок и поднимает мое лицо к своему. — Что происходит?

Мой голос звучит куда увереннее, чем я себя чувствую.

— Кто-то приходил в мою комнату, пока я спала. Когда я проснулась, кольца, которое ты дал мне, уже не было.

Он держит руки на моих плечах, поддерживая, но делает шаг назад, чтобы видеть меня целиком, явно всё еще пребывая в замешательстве.

Больше слов я из себя выдавить не могу, поэтому поднимаю перед ним сжатый кулак, показывая ему. Я слежу, как его взгляд перемещается с моего лица на руку, на сухую кровь, тонкой красной линией прочертившую костяшки. Выражение его лица меняется с растерянности на нечто гораздо более мрачное, черные кольца поглощают радужку, как чернила, капнувшие в воду.

Он бережно берет меня за запястье и удерживает его, разжимая мои пальцы. Его глаза находят свежевырезанную метку, и он замирает — та самая выученная неподвижность человека, который научился скрывать свою звериную сторону, когда это необходимо.

Но даже в своем полубессознательном состоянии я чувствую ярость, рябью проходящую прямо под поверхностью его кожи, когда он произносит низким, опасным голосом: — Я убью этого ублюдка.

Его тон пугает меня почти так же сильно, как кровь на моей коже.

Мгновением позже мы уже движемся, и он не говорит, куда мы идем. Он предлагает нести меня, но я отказываюсь; я чувствую себя увереннее рядом с ним, когда его рука крепко сжимает мою, даже несмотря на то что стены давят, а каждый коридор кажется уже, чем